Выстрелы на Манхэттене

Седьмого сентября 1916 года над Бруклином, как обычно, висел тяжёлый, влажный воздух, исполненный гари фабричных труб и вони дешёвого табака. В дверях ничем не примечательного кафе на Нэви-стрит, 113, принадлежавшего Алессандро Воллеро, появились двое мужчин. Это были Николо Терранова, один из лидеров могущественного сицилийского клана, и его телохранитель Чарльз Убриако. Они прибыли прямиком из Гарлема сюда, в логово конкурентов, по приглашению. Важных люди из двух конкурирующих итальянских банд решили, так сказать, «обкашлять вопросики» и остановить войну, пожиравшую доходы теневого Нью-Йорка. Сицилийцы переступили порог, ожидая увидеть накрытые столы и протянутые для рукопожатия ладони. Вместо этого они встретились взглядами с воронёными дулами, и выиграть эти «гляделки» у них не было ни шанса. Это была засада. Пятеро стрелков разрядили револьверы в пришедших, и кровь Террановы, смешавшись с уличной пылью, стала чернилами, которыми был подписан смертный приговор целому поколению гангстеров.

Эта бойня не стала чем-то новым для горожан, ибо к осени 1916 года они уже привыкли к надсадному «кашлю» стволов, а улицы великого мегаполиса превратились в зону боевых действий между двумя беспощадными армиями иммигрантов. С одной стороны выступали сицилийцы, чьей цитаделью служил Гарлем и северные кварталы Манхэттена. Им противостояли выходцы с юга итальянского «сапога» — неаполитанцы, прочно пустившие корни в Бруклине и на Кони-Айленде. Костяк неаполитанской фракции, часто называвшей себя Каморрой (в честь одноимённой преступной сети в самой Италии), составляли безжалостные дельцы вроде Леопольдо Лауритано, Пеллегрино Морано и уже упомянутого Алессандро Воллеро. Самое смешное здесь то, что всего за пару лет до описываемых событий обе группировки действовали сообща, рука об руку зачищая улицы от более слабых, неорганизованных итальянских шаек. Когда совместными усилиями был отправлен на тот свет строптивый авторитет Джозеф ДеМарко, казалось, что победители к обоюдному удовольствию разделят город и будут стричь купоны. Но там, где заканчивается конкуренция, просыпается первобытная алчность.

Сицилийцы считали Нижний Манхэттен своей безраздельной вотчиной. Каково же было их раздражение, когда бывшие союзники из Бруклина начали в наглую открывать там собственные подпольные игорные дома и ростовщические конторы. Неаполитанцы распробовали вкус манхэттенских денег и не собирались возвращаться в свои бруклинские трущобы. Дипломатия исчерпала себя моментально, уступив место револьверам и удавкам. Выстрелы на Нэви-стрит, оборвавшие жизнь Николо Террановы, запустили цепную реакцию насилия. Неаполитанцы попытались развить успех, устраивая новые покушения и агрессивно отжимая прибыльные предприятия сицилийцев — вплоть до контроля над оптовой торговлей артишоками. Сицилийцы отвечали тем же, а бедным жителям Нью-Йорка оставалось лишь наблюдать за всем этим бардаком, ибо ничего поделать они не могли, оказавшись, в сущности, на положении заложников в собственном городе.

Однако исход этого жестокого противостояния решили не калибры револьверов и не количество наёмных убийц, а человеческая слабость. Одним из стрелков, без жалости изрешетивших Терранову и Убриако в кафе, был некий Ральф Даниелло, урожденный Альфонсо Пепе, носивший в криминальных кругах ироничное прозвище «Цирюльник». Этот выходец из Кампании, чья биография пестрела арестами ещё на родине, был типичным пехотинцем бруклинской Каморры — жестоким, жадным и, как выяснилось, лишенным малейших понятий о верности. Когда в мае 1917 года копы взяли его за жабры, Даниелло не выдержал давления и, столкнувшись с перспективой окончить свои дни на электрическом стуле, совершил самый страшный грех преступного мира — заговорил.

Предательство Даниелло выбило стулья из-под задниц неаполитанских боссов. «Цирюльник» не просто указал на убийц Террановы, он в принципе сдал всю архитектуру теневого бизнеса, попутно пролив свет на двадцать три нераскрытых убийства. Омерта — священный обет молчания, на котором держалась мифология мафии, — рухнула под тяжестью страха одного единственного исполнителя. Именно показания Даниелло стали началом краха неаполитанской организации. В течение 1918 и 1919 годов судебная система Нью-Йорка прожевала и проглотила всю бруклинскую верхушку. Пеллегрино Морано, Алессандро Воллеро и десятки их подручных сменили щегольские костюмы на тюремные робы. Местом их нового обитания стали холодные камеры тюрьмы Синг-Синг и суровое исправительное учреждение Клинтон в Даннеморе. К слову, деревушка Даннемора, ставшая последним пристанищем для знойных итальянских гангстеров, была основана богобоязненными иммигрантами из тихого шведского Уппланда. Такая вот дружба народов.

Семейный подряд

Они грабили. Они убивали. Они крали. Они внушали страх. И они не знали ни капли стыда. Мамаша Балкер и её сыночки. Они стали американской легендой. В массовом сознании, старательно удобренном газетными утками и голливудскими кинолентами вроде «Кровавой мамы», Кейт «Мамаша» Баркер предстаёт эдакой Аль Капоне в юбке. Она — суровый матриарх, глава большого семейства, которая одной рукой мешает половником суп, а другой — строчит из автомата Томпсона, раздавая указания своим сыновьям-головорезам. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер неформально наградил её титулом «самого злобного, опасного и изобретательного преступного мозга последнего десятилетия». Звучит и правда внушительно, просто-таки профессор Мориарти из американской глубинки, воспитавший «адское отродье» для войны с законом.

Однако если сдуть пыль с архивных папок и послушать тех, кто реально знал эту семью, картинка вырисовывается совсем иная, намного менее пафосная и «киношная». Легендарная Мамаша Баркер, гроза Среднего Запада, на поверку оказывается забитой, малограмотной деревенской тёткой, чьи интеллектуальные способности вызывали скепсис даже у её подельников. Харви Бейли, известный грабитель банков, который провёл бок о бок с семьей Баркеров немало времени, как-то заметил: «Мамаша Баркер не смогла бы спланировать даже завтрак, не говоря уже о крупном преступлении». И это, пожалуй, самая точная эпитафия её «криминальному гению». Её реальная сила заключалась не в тактическом планировании налётов, а в патологической, всепоглощающей материнской любви, которая работала как идеальный катализатор для социопатии её сыновей. Она была не криминальным боссом, а скорее классическим «пособником» — той самой мамочкой, которая, узнав, что сыночка убил человека, первым делом спросит, не проголодался ли он и не забыл ли надеть шапку.

Чтобы понять, как эта женщина стала иконой преступного мира, нужно отмотать плёнку назад, в конец XIX века, и перенестись в глухую провинцию, где бедность была нормой, а закон — понятием растяжимым. История Аризоны Донни Кларк — а именно так звали нашу героиню при рождении — это классическая американская трагедия, только лишённая всякого благородства. Она родилась 8 октября 1873 года в Эш-Гроув, штат Миссури. В те годы её родной штат, южный штат, всё еще жил эхом Гражданской войны и легендами о Джесси Джеймсе. Бандитизм здесь был не столько преступлением, сколько своего рода народным промыслом, овеянным романтическим ореолом борьбы с «жирными котами» из банков и железнодорожных компаний. Именно там, среди запаха пороха и паров дешёвого виски, росла девочка с экзотическим именем Аризона, которую домашние звали просто Арри. Она происходила из шотландско-ирландской семьи, была воспитана в строгих, но довольно специфических традициях, где верность клану ставилась выше закона, а умение играть на скрипке ценилось не меньше, чем умение стрелять.

Святая простота в стране бандитов

Ранняя биография Аризоны Донни Кларк — это летопись беспросветной, тягучей тоски американской глубинки. О её отце известно мало, он скрылся за горизонтом почти сразу после рождения Арри, и её воспитанием преимущественно занимался отчим. Девушка росла, впитывая в себя простую истину: жизнь тяжела, денег всегда нет, а государство — это враг, который только и хочет, что забрать у тебя последнее. В наши дни она бы, скорее всего, стала анархо-либертарианкой, но тогда, в 1892 году, когда ей стукнуло девятнадцать, она выскочила замуж за Джорджа Баркера. Этот союз с самого начала выглядел как мезальянс темпераментов. Джордж был человеком, которого в полицейских отчетах позже назовут «никчёмным» и «бездарным», но по меркам того времени он был просто обычным работягой. Он не хватал звёзд с неба, не грабил дилижансы и, судя по всему, был единственным членом будущей «криминальной семьи», у кого напрочь отсутствовал ген преступности.

Джордж Баркер всю жизнь перебивался низкооплачиваемой работой. Городские справочники Талсы, штат Оклахома (где Баркеры поселятся в 1915 году), и данные переписей рисуют весьма унылую картину его бытия: то он работает в компании Crystal Springs Water Co., развозя воду, то пашет на ферме, то сидит сторожем, то числится клерком или инженером станции. Он был тем самым маленьким человеком, на плечах которого держится экономика, но которого никто не замечает. Аризону такой расклад категорически не устраивал. В ней бурлила неуёмная энергия её кельтских предков, которая не находила выхода в стирке пелёнок и варке кукурузной каши. Она хотела «лучшей жизни», но, будучи женщиной своего времени и среды, видела путь к ней не через образование или труд, а через удачу и силу.

В этом браке родилось четверо сыновей: Герман (1893), Ллойд (1897), Артур, получивший кличку «Док» (1899), и младшенький, любимчик Фредерик (1901). Именно эти четверо всадников Апокалипсиса местного разлива и станут главным смыслом жизни Мамаши Баркер, её гордостью и её надеждой. Она любила их до безумия, до полной потери связи с реальностью. В то время как Джордж, приходя с очередной тяжёлой смены, пытался хоть как-то призвать отпрысков к порядку, Арри вставала грудью на их защиту. Любая попытка отца наказать сыновей за проступки натыкалась на истеричное сопротивление матери. В её глазах «мальчики» всегда были невиновны, их просто «не так поняли» или «спровоцировали». Эта модель поведения — классический пример того, как слепая любовь калечит судьбы надежнее, чем тюремная система.

Пестуя чудовищ

Педагогическая система в доме Баркеров была простой, если не сказать примитивной: детям позволялось всё, лишь бы они любили маму. Образование? ФБР в своих досье позже сухо отметит, что все братья Баркер были «более или менее неграмотными». Родители не обращали никакого внимания на то, ходят ли их дети в школу. Джорджу, возможно, было просто некогда, а Аризона, вероятно, считала, что умение читать Шекспира никак не поможет в жизни, зато умение быстро бегать и не болтать лишнего — вполне. Вместо школы мальчишки постигали науки на улицах. Семья постоянно переезжала — из Миссури в Оклахому, из городка Маурер в Уэбб-Сити, а затем в Талсу. Эта кочевая жизнь, типичная для бедноты того времени, не способствовала формированию устойчивых социальных связей или уважения к общественным нормам.

От норвежских фьордов до американской мечты

Тяжек удел крестьянской дочери. Брюнхильда Паульсдоттер Стёрсет, которой лишь предстояло стать грозой одиноких сердец и полновесных кошельков, знала это как никто другой. Сельбу, небольшая коммуна в сердце Норвегии, где она появилась на свет в холодном ноябре 1859 года, была краем суровых пейзажей и еще более суровых нравов. Жизнь здесь текла размеренно и предсказуемо, подчиняясь вековому ритму смены сезонов, церковных праздников и тяжелого крестьянского труда. Брюнхильда, младшая из восьми детей в семье каменотеса Пола Педерсена Стёрсета, с малых лет впитывала эту атмосферу, где бедность была нормой, а мечты редко простирались дальше соседнего фьорда. Она росла крепкой, рослой и, как отмечали немногие, кто обращал на нее внимание, не по-детски замкнутой девочкой с тяжелым, пронизывающим взглядом светлых глаз.

В официальных хрониках пора ее юности — сплошное белое пятно, череда непримечательных событий, типичных для дочери бедного фермера. Однако местный фольклор, жадный до драм и объяснений, сохранил одну историю, которая, будь она правдой, могла бы пролить свет на ту леденящую тьму, что поглотила ее душу. Рассказывают, будто в 1877 году на деревенских танцах юная и, по слухам, беременная Брюнхильда подверглась жестокому нападению. Некий мужчина из богатой семьи ударил ее ногой в живот, что привело к потере ребенка. По законам того времени и социального неравенства, преступник не понес никакого наказания. Легенда гласит, что именно тогда в девушке что-то сломалось или, наоборот, выковалось — холодная, звенящая ненависть к миру, особенно к мужскому его сословию, и циничное понимание, что справедливость не даруется, а берется силой. Документальных подтверждений этому инциденту нет, но люди, знавшие Брюнхильду позже, в один голос твердили, что ее физическая мощь и какая-то внутренняя ярость были поистине мужскими.

Как бы то ни было, к двадцати годам Норвегия стала для нее слишком тесной. Америка, страна безграничных возможностей, манила золотыми огнями обещаний, где предприимчивый человек, не обремененный знатным происхождением, мог вылепить свою судьбу собственными руками. В 1881 году, скопив немного денег и взяв билет на пароход, Брюнхильда отправилась за океан, оставив позади и фьорды, и призрак своего прошлого. Она американизировала свое громоздкое имя, превратившись в Белль — «милашку». Первой ее остановкой стал Чикаго, куда ранее перебралась ее старшая сестра Нелли.

Чикаго конца XIX века был бурлящим котлом, плавившим судьбы миллионов иммигрантов. Город, восставший из пепла великого пожара 1871 года, рос с неистовой скоростью, строил небоскребы и прокладывал железные дороги, но его блеск имел и оборотную, грязную сторону. Для молодой норвежки без образования и связей путь был один — в прислуги. Белль, женщина крупная и физически сильная, без труда находила работу в зажиточных домах, где молча и усердно драила полы, наблюдая за жизнью, которая, как ей казалось, принадлежала ей по праву. Она видела, как деньги решают все, как они даруют комфорт, уважение и, главное, власть. И она училась.

В 1884 году в ее жизни появился Мадс Дитлев Антон Сёренсен, еще один скандинавский иммигрант, работавший ночным сторожем. Он не был ни красив, ни богат, но у него была работа и, что важнее, американское гражданство. Для Белль он стал первой ступенью на пути к ее извращенной версии американской мечты. Они поженились, и Белль с головой окунулась в роль добропорядочной супруги. Вскоре у них открылась небольшая кондитерская лавка. Дела шли ни шатко ни валко, но это было их собственное предприятие, символ скромного успеха.

Именно тогда в семейной жизни Сёренсенов начали происходить странные и трагические события, неизменно приносившие финансовую выгоду. Сначала их лавка сгорела дотла. Белль и Мадс, предусмотрительно застраховавшие свой бизнес, получили кругленькую сумму, позволившую им купить новый дом. Затем начали умирать их дети. Из четверых рожденных или удочеренных (источники разнятся) детей — Кэролайн, Акселя, Миртл и Люси — двое, Кэролайн и Аксель, скончались в младенчестве. Официальной причиной смерти в обоих случаях был назван «острый колит» — диагноз расплывчатый и удобный, особенно когда симптомы, такие как сильные боли в животе и судороги, очень напоминали отравление. После смерти каждого ребенка Белль аккуратно получала страховые выплаты. Соседи шептались, но дальше подозрений дело не шло — детская смертность в те времена была удручающе высокой.

Апофеозом этой череды «несчастных случаев» стала смерть самого Мадса Сёренсена 30 июля 1900 года. По словам Белль, ее муж пришел домой после работы, жалуясь на сильную головную боль. Заботливая жена дала ему порошок хинина для облегчения страданий, и он лег отдохнуть. Через несколько часов он был мертв. Все произошло в удивительно удачный момент: у Мадса было две страховки жизни. Срок действия одной истекал именно в этот день, а вторая только что вступила в силу. Белль оказалась обладательницей полисов, действовавших одновременно всего один день.

Семейный врач, доктор Миккельсен, без лишних вопросов констатировал смерть от сердечной недостаточности. Однако родственники Мадса, знавшие о его крепком здоровье, были в ужасе. Они требовали расследования, подозревая, что Белль отравила мужа стрихнином. По их настоянию было проведено вскрытие, но к тому моменту тело уже было забальзамировано, и доказать что-либо оказалось невозможно. Коронер, возможно, не желая связываться со скандалом или поддавшись убеждениям безутешной вдовы, закрыл дело. Белль Сёренсен, облаченная в траур, положила в карман около 8500 долларов (более 300 000 в сегодняшнем эквиваленте) — сумму, способную изменить жизнь.

Для нее эти деньги стали ключом к новой главе. Чикаго с его любопытными соседями и подозрительными родственниками покойного мужа стал для молодой вдовы слишком тесен. Она жаждала уединения, места, где можно было бы действовать без лишних глаз. Ее выбор пал на городок Ла-Порт, штат Индиана, — тихое, патриархальное место, окруженное фермерскими угодьями, где жили преимущественно такие же, как она, иммигранты из Скандинавии и Германии. Здесь, на окраине города, она приобрела ферму площадью 42 акра с большим домом и несколькими хозяйственными постройками.

Переехав в Ла-Порт со своими оставшимися детьми, Миртл и Люси, и новорожденной дочерью Дженни (кто был ее отец мы доподлинно не знаем), Белль начала новую жизнь. Она предстала перед местным обществом как состоятельная и респектабельная вдова, ищущая покоя и возможности растить детей в здоровой сельской атмосфере. Никто и представить не мог, что эта солидная, властная женщина с тяжелой походкой и пронзительным взглядом превратит свою новую собственность в конвейер смерти, а живописные поля Индианы — в кладбище для десятков доверчивых мужчин. Фундамент ее кровавой империи был заложен. Деньги от страховок, пахнущие пожаром и формальдегидом, стали стартовым капиталом для предприятия, которое сделает имя Белль пока еще Сёренсен синонимом одного из самых чудовищных серийных убийств в истории Америки. Ферма ждала своих первых постояльцев.

Багровый рассвет в Ла-Порте