Фридрих Мейнеке, «Немецкая катастрофа»

Из книг, написанных в Германии по следам только что закончившейся Второй Мировой, у нас лучше всего известен «Вопрос о виновности» Карла Ясперса. Вышедшая в том же 1946 г. «Немецкая катастрофа» Фридриха Мейнеке такой славой в России не обладает. В отличие от философа Ясперса, ставившего вопрос о вине, историка Мейнеке больше интересовало другое — что привело немцев туда, где они оказались, и как им жить дальше?

Личность автора, безусловно, накладывает неизгладимый отпечаток на эту книгу. Мейнеке на момент публикации «Немецкой катастрофы» было за 80, и он был старым немецким либералом, то есть человеком глубоких гуманистических ценностей в духе Гёте и в то же время умеренным националистом. Такое сочетание будет трудно представить впоследствии: чаще всего встречается либо одно, либо другое. Потому книга Мейнеке — это редкая возможность познакомиться с мышлением германского интеллектуала родом из XIX в., которого занесло в середину века XX-го.

Например, язык, которым написана книга, для современного читателя нон-фикшна будет выглядеть, скорее всего, как незнакомое наречие. Мы привыкли к тому, что рассуждения об истории носят квазисоциологический характер и строятся по модели академического рассуждения: автор будет оперировать классами, институтами, дискурсами, максимум — в тексте будут упоминаться слова типа «менталитет» и «цивилизация». Мейнеке же рассуждает на языке классической немецкой философии XIX в. — у него повсюду «народный дух», «душевные силы», «истинные и ложные ценности» и так далее. Сейчас при виде этих понятий принято ухмыляться и морщиться — однако, как по мне, для разговора о «немецкой катастрофе» (как и о любой другой) без них никак не обойтись. В конечном счёте хорошо ухваченная «из воздуха» особенность общества в конкретную эпоху может быть не менее, а то и гораздо более полезна, чем много страниц какого-нибудь дискурс-анализа.

И, в конце концов, это просто интересно читать, это выглядит непривычно и свежо.

«Немецкая катастрофа» — это тоненькая книжка, но она содержит ряд интересных тезисов.

Во-первых, Мейнеке, будучи консервативным либералом, признаёт, что оба главных политических движения начала ХХ в. — национализм и социализм — «имели в основе глубокое историческое право», предлагали свои ответы на объективные проблемы индустриального общества. В то же время каждая из этих идеологий была склонна к крайностям. Их синтез мог бы взаимно устранить этот недостаток и позволить решить социальные проблемы, которые старое буржуазное государство решить было неспособно. В то же время такой синтез умеренного национализма с умеренным социализмом помог бы примирить их и с либеральными правами и свободами, и с христианскими ценностями.

В качестве примера попытки реализовать эту идею на практике Мейнеке приводит «национальный социализм» Фридриха Наумана. Этот пастор и политик пытался в начале XX в. примирить германских либералов и националистов с социал-демократами, чтобы на общей платформе противостоять и антинациональному коммунизму, и авторитарному консерватизму. Науману не удалось добиться больших успехов, и в этой неудаче Мейнеке видит одно из условий для будущего прихода к власти национал-социалистов Гитлера. По мнению историка, нацизм в условиях Веймарской республики спекулировал на старой мечте о синтезе национализма и социализма — но на деле не содержал в себе ни того, ни другого, подменяя национализм расовой ненавистью, а социализм пустыми фразами о роли рабочего для нации. И национализм, и социализм Гитлера представляли собой пустышки и использовались им инструментально для укрепления своей власти, которая и была реальной целью нацистского движения.

Во-вторых, Мейнеке отмечает, что ряд мыслителей предсказывал вырождение европейских обществ в мрачные тирании в течение всей второй половины XIX в. Так, швейцарский культуролог Якоб Буркхардт полагал, что демократизация приведёт к тому, что охлократическая «толпа» сделает своими героями terribles simplificateurs («ужасных упрощателей») — демагогов, обещающих «массовое счастье», а на деле порабощающих низшие классы сильнее, чем это делала любая буржуазная власть. Австрийский консервативный писатель Франц Грильпарцер уже в 1848 г. выстраивал такую перспективу: «Путь современного образования начинается с гуманизма, проходит через национализм и заканчивается зверством». Другими словами, сначала общество отходит от христианских норм в пользу либерально-гуманистических, затем идея свободного политического сообщества выливается в идею национального государства, а то в итоге приходит к полному отрицанию христианства и свободы в пользу шовинизма и «готтентотской морали».

Впрочем, Мейнеке дистанцируется от столь однозначных трактовок демократии и национализма, а также подчёркивает: всё описанное не было чисто немецкой проблемой — с этими вызовами сталкивались все крупные державы Европы. Проблема Германии заключалась в том, что её высший и средний класс испытали слишком мощное головокружение от успеха бисмарковского объединения страны. «Железный канцлер», создав единое германское государство, сослужил немцам как хорошую, так и плохую службу. Сам Бисмарк, по Мейнеке, находился «на границе между благодетельным и гибельным». В его правлении и связанных с ним идеях содержались семена макиавеллизма, поклонения силе и идолу национального могущества. Эти принципы с годами всё чаще воспринимались как самоценные, а гуманистический «противовес» им, унаследованный от раннего немецкого национализма времён Гёте и Гердера, становился всё слабее. Само по себе это не вело к гитлеровской тирании, однако создавало условия, в которых она могла возникнуть.

В-третьих, Мейнеке находит довольно сложное и многогранное объяснение тому, почему из всех европейских держав именно Германия в ХХ в. пала жертвой схемы «гуманизм — нация — зверство». Согласно ему, в немецком обществе с XVIII–XIX вв. наблюдались как гуманистические, либеральные, христианские тенденции, так и те, которые в итоге привели его к нацизму. Для Мейнеке, в общем, нет таких социальных феноменов, которые не содержали бы в себе и светлую, и тёмную стороны: вопрос лишь в том, какая из этих сторон возьмёт верх. Он находит положительные аспекты даже в прусском милитаризме — по Мейнеке, он за счёт всеобщей воинской повинности воспитывал в немцах дух здорового патриотизма, гражданственности и солидарности. Главную проблему милитаризма в Германии он видит в том, как его тёмные стороны — военный перфекционизм и бездумное подчинение власти, возникшие ещё во времена Фридриха Вильгельма — наложились в XIX в. на промышленную революцию.

По Мейнеке, индустриальная эпоха сама по себе порождала характерный тип homo faber — «ограниченного технаря», человека с односторонне развитым интеллектом. Такой человек не обладал ни познаниями в чём-либо за пределами своей профессиональной сферы, ни необходимой долей «иррационального» гуманизма — однако в каком-то возрасте испытывал желание удовлетворить «метафизические» порывы души, занимаясь политической и общественной жизнью. Это приводило к стремлению найти «простые», чисто технические решения сложных социальных проблем, к упрощённому взгляду на общество и его ценности. В этом типаже Мейнеке видит зачатки того, кого он называет «гитлеровским человеком». В случае же офицерского корпуса такая ограниченность вела к катастрофическим просчётам, поскольку высшее военное командование отучалось мыслить в категориях политических последствий своих действий. Примерами этого Мейнеке считает и план Шлиффена, который в 1914 г. привёл к войне с Великобританией, и план «Барбаросса», который самонадеянно предполагал разгромить СССР за несколько месяцев.

В-четвёртых, несмотря на всё вышесказанное, Мейнеке не считает, что приход Гитлера к власти был неизбежен. Более того, он полагает, что это событие было результатом уникального стечения ряда обстоятельств — как социокультурных (вроде тех же идей милитаризма и национализма) и экономических (вроде высокой безработицы), так и чисто политических, завязанных на институциональные недостатки Веймарской республики и решения конкретных лиц. В частности, Мейнеке видит проблему в том, что должность рейхспрезидента (слишком могущественная сама по себе) ещё и оказалась в руках пожилого Гинденбурга — человека, с одной стороны, авторитетного, а с другой внушаемого. Именно его решение отправить в отставку кабинет Брюнинга в мае 1932 г. стало, по Мейнеке, началом конца республики.

Вообще Мейнеке полагает, что у Брюнинга вполне были шансы вывести Германию из экономического и политического кризиса, если бы не противодействие со стороны Гинденбурга и национал-консерваторов из Немецкой национальной народной партии. Брюнинг был достаточно твёрдым лидером, чтобы справиться с кризисом, однако у него не было для этого нужных полномочий — и без поддержки рейхспрезидента и рейхстага он оказывался связан по рукам и ногам. Более того, у него была хорошая команда в правительстве. В частности, Мейнеке много хвалит главу МВД Грёнера — старого военного и своего близкого друга. Он описывает его как человека, который был готов бороться с нацистским движением, но не мог этого сделать из-за всё того же дефицита полномочий. Также Мейнеке упоминает инсайд из бесед с Грёнером, согласно которому к весне 1932 г. было получено принципиальное согласие Франции и Италии на ремилитаризацию Германии (в формате «100-тысячный профессиональный рейхсвер с тяжёлым вооружением + 200-тысячная армия из лёгких „дивизий обороны границы“, комплектуемых по призыву»); оставалось договориться лишь с Великобританией — но тут кабинет Брюнинга пал. По поводу же фактической заморозки репараций правительство даже успело договориться с западными державами — просто об этом после 1933 г. часто забывают, представляя это дело как заслугу Гитлера.

В-пятых, Мейнеке при всей взвешенности своего анализа предостерегает от поиска каких-либо светлых сторон в гитлеризме. Он отмечает, что даже в тех аспектах, где Третий рейх достигал каких-либо успехов, они были так отравлены стоящей за ними безграничной жаждой власти, что никак не могут быть оправданы даже с точки зрения германского патриота. Проблемы безработицы, восстановления армии, патриотического воспитания молодёжи и т. д. могли бы быть решены совсем другими методами (вроде тех, которые продвигал консерватор Брюнинг) — и при этом не привести к столь ужасающим побочным эффектам, как это произошло в реальности.

Одним из этих побочных эффектов Мейнеке видит конфликт с Западом, который не только изолировал Германию от других держав европейской/христианской культуры, но и довёл её до тяжелейшего военного поражения. Интересно, что автор видит в упорном противостоянии Британии и США нацистам главным образом страх перед экспортом гитлеровской идеологии. По Мейнеке, советский коммунизм пугал западных лидеров куда меньше, чем нацизм: к коммунизму Запад уже считал себя «иммунным», а вот к нацизму — нет. Причина была в том, что нацизм легко находил себе союзников и умел принимать в разных странах разные формы, сохраняя лишь «базовые настройки» в виде расовой идеологии, а иногда обходясь и без неё. Именно поэтому, из страха экспорта «нацистской революции» и уничтожения либерально-демократического порядка в своих странах, Запад и повёл против Третьего рейха борьбу до победного конца, полагает Мейнеке.

В-шестых, куда более страшный побочный эффект нацизма, чем разрушенная Германия, автор видит в том, как гитлеровский режим повлиял на духовное состояние немецкого народа, особенно молодёжи. Для Мейнеке главная угроза и соблазн нацизма заключались в подмене здорового патриотизма тягой к мировому господству любой ценой. Однако само по себе «величие» — даже если бы успехи гитлеризма оказались не такими краткими, как это вышло на деле — ничего не стоит, если оно достигается ценой порядочности и в конечном счёте бессмертной души христианина. Из-за этого макиавеллистского обмана нации Мейнеке определяет нацистов как «шайку преступников» и «внутренних чужаков», которых нельзя воспринимать как воплощение духа немецкого народа.

На первый взгляд такая позиция может показаться банальной попыткой откреститься от преступлений нацизма, «повесить» их на кучку «отщепенцев» в лице руководства НСДАП, сняв таким образом любые вопросы к большинству немцев. Однако, как по мне, это как раз более корректный взгляд на вопрос, нежели позднейшие поиски в нацизме «демократической легитимности» и уж тем более «объективной неизбежности». Такие поиски могут иметь ауру «логичности» и «объективного анализа» (уровня «нет дыма без огня» и «в конфликте виноваты две стороны») — однако объективность вовсе не равна попыткам обвинить в проблеме всех, кто оказался в неё вовлечён. Любое сколько-нибудь глубокое погружение в историю Третьего рейха раскрывает перед нами его буквально уголовную суть, демонстрирует, как небольшая группировка авантюристов и преступников путём обмана, шантажа и насилия захватила власть в самой населённой и экономически мощной стране Европы (после СССР). Всерьёз обвинять в этом большинство немцев бессмысленно — если германские элиты не смогли распознать угрозу и спасовали перед ней, то ждать иного от рядового гражданина тем более странно. Разумеется, у нацизма были предшественники и корни в прошлом Германии — иногда более чем явные — однако само их наличие не означало, что история обязательно пойдёт тем путём, которым пошла.

Наконец, путь к очищению Германии от нацизма Мейнеке видит не столько в формальной денацификации и организованных усилиях с этой целью, сколько в неформальных «душеспасительных» практиках. Двумя главными силами на этом пути он считает религию и культуру. Церковь окормляет людей духовно, возвращает их в лоно христианских ценностей и даёт им опору в эпоху послевоенной нищеты и отчаяния. Мейнеке выражает надежду, что общий язык найдут не только католицизм и протестантизм, но и эти две доминирующие конфессии с одной стороны и новые христианские движения — с другой. Культура же в своём свободном развитии, в опоре на наследие прошлого и без внешнего принуждения поможет немцам лучше осознать себя и свою роль в мире. На этом пути немецкому народу предстоит переосмыслить свою историю, научиться отделять в ней добро от зла, истинные ценности от ложных, ориентируясь на ценности гуманистического патриотизма. Только так, по Мейнеке, идея сильной Германии сможет очиститься от налипшей на неё грязи.

Плюсы:

Применение категорий классической немецкой философии к одной из главных катастроф ХХ в. — это само по себе необычно: обычно эту тему изучают либо с куда более материалистических позиций, либо доводят разговор до постмодернистской клоунады уровня «штык — единственное дозволенное проникновение при фашизме» (серьёзно, я буквально сегодня на такое наткнулся);
Автор — фактически вымерший тип немецкого национал-либерала, одновременно патриота и гуманиста: таких людей больше не делают, изучить их взгляд на мир небезынтересно;
Нестандартный взгляд на корни нацизма, который отчасти предвосхитил постревизионистскую историографию 1980-х;
Много инсайдерской информации по следам доверительных разговоров с ключевыми фигурами германской истории 1920-х — 1940-х: проверить её сейчас проблематично, однако и явных противоречий с имеющимися данными в ней нет;
Архаичный и потому парадоксально свежий язык.

Минусы:

Если вы ищете научный анализ причин взлёта и падения Третьего рейха, то вам не сюда: работа Мейнеке скорее философская, а то и публицистическая;
Автор — германский патриот и христианин, поэтому его рассуждения даже не пытаются претендовать на «нейтральность». Если для вас это проблема — вам тоже не сюда;
У книги «порог вхождения» явно выше, чем может показаться на первый взгляд («интеллигент из страны-агрессора горюет над её крахом»): ещё пару лет назад даже я, относительно погружённый в тему, о многих персоналиях и событиях ничего или почти ничего не знал (пока не начал копать глубже). Комментарии к книге прилагаются обширные (почти на 50 страниц при длине книги в 234), однако даже они полностью проблему не решают: для понимания Мейнеке нужно хотя бы в общих чертах представлять, как множество людей и событий германской истории первой половины ХХ в. связаны друг с другом;
Книга написана тяжеловесным языком, длинными и сложными предложениями — можно сказать, это то самое «краткое введение в слонологию» за авторством немецкого профессора из старого анекдота;
Комментарии переводчика информативны, но порой вызывают откровенное раздражение из-за его попыток спорить с автором и рассуждать о том, в чём тот был прав, а в чём нет. Причём «неправ» он, разумеется, не там, где допустил фактические ошибки, а там, где написал что-то плохое про социализм. Мне казалось, что сомнительная привычка переводчиков/комментаторов к спорам с автором должна была уйти в прошлое вместе с СССР, но поди ж ты — почему-то она всё ещё жива.

Стоит ли читать: если интересуетесь темой или готовы в неё серьёзно погрузиться — да, определённо. Если нет — почитать тоже можно, но будьте готовы к обилию незнакомых персонажей и событий в тексте.