Британский социолог австрийского происхождения на 320 страницах рассказывает о том, как богатые и сверхбогатые россияне осмысляют своё место в стране и мире, пытаются избавиться от имиджа вульгарных нуворишей из 90-х и ищут способы воспитать из своих детей достойных наследников.

У этой книги сформировалась специфическая слава в узких интеллектуальных кругах телеграма: мол, в ней показано, насколько советскими людьми (в том числе в плане взглядов) являются российские олигархи — коллективизм славят, Маркса уважают, классовое общество критикуют и т. д. На деле таких моментов в работе всего несколько — просто они очень хорошо разошлись на цитаты. Более того, в контексте книги они смотрятся совсем иначе, нежели вне его.

Итак, социолог элит Элизабет Шимпфёссль с 2000-х изучает, в её терминологии, российскую буржуазию — а именно людей с инвестиционными активами от $1 млн долларов и выше, в первую очередь тех, кто имеет $500 млн долларов и более. Эти люди интересны автору в силу двух главных причин. Во-первых, учёные (тем более западные) мало внимания уделяли тому, откуда взялась новая российская экономическая элита, каковы её корни — исторически фокус был смещён в сторону политических элит СССР и РФ. Во-вторых, для Шимпфёссль богатые русские — это, при всей локальной специфике, более прямодушная и откровенная версия западных крупных буржуа. Там, где британский или французский миллиардер благоразумно промолчит или начнёт щебетать на языке социальной справедливости, его российский «коллега» выскажет то, что европеец вслух произнести постесняется. (Вот некоторые американцы, как мы видимо по Трампу, Маску, Тилю и т. д. — могут; даже странно, что эта тема в книге не затронута).

В нулевые, когда Шимпфёссль только начинала заниматься этой темой, коллеги из академии говорили ей: ещё рано, российская буржуазия ещё не сформировалась как полноценный класс, там пока нечего изучать. Но она не стала слушать коллег и так с годами превратилась в одного из главных специалистов по российским богачам — и уж точно единственного исследователя, который столько общался с ними лично. Книга Шимпфёссль построена на материале восьмидесяти с лишним социологических интервью, взятых в 2008–2017 гг. у олигархов «призыва девяностых» и тех, кто разбогател позднее, а также их жён, повзрослевших детей и окружения. Суть метода заключается не в том, чтобы выведать у русских богачей их мрачные тайны или иным образом «узнать о них правду». Интерес представляет сам по себе дискурс класса сверхбогатых россиян — то, как они подают себя, как они смотрят на Россию, Запад, причины своего взлёта на элитарный Олимп, на гендерные вопросы и воспитание детей. То, что и в каких обстоятельствах человек говорит о себе и других, само по себе неплохо его характеризует, даже если он кривит душой, уверена Шимпфёссль — ведь то, какую ложь выбирает человек, говорит о нём очень многое.

Наиболее интересные выводы автора таковы.

1. Богатые россияне (особенно те, кто сколотили состояние в 1990-е) любят подавать себя как «простых людей», которые «сделали себя сами». Мол, в начале 1990-х у всех были равные возможности разбогатеть — просто кто-то думал и действовал, а кто-то ваучеры пропивал. Конечно, всё было не так просто — и дело не только в том, что рабочий, которому нужно кормить семью, скорее согласится продать ваучер директору за бесценок, чем остаться без работы. Шимпфёссль отмечает: подавляющее большинство олигархов происходят из одной среды — верхушки советской интеллигенции, чаще всего технической, в первую очередь московской и петербургской. Эти люди окончили топовые советские вузы (где завязывали ценные связи), получили хорошее образование и воспитание, работали в престижных НИИ и на предприятиях ВПК, а их родители вращались в кругах культурной и политической элиты. Именно ресурсы, которые им обеспечила семья, коренным образом отличали стартовые позиции олигархов от позиций большинства россиян. Поэтому заявления сверхбогатых, что они «поднялись из низов», звучат довольно странно. (Исключения есть, но они редки — например, Олег Тиньков, сын сибирского шахтёра).

Впрочем, здесь нужно сделать одну оговорку. Шимпфёссль, кажется, сама не замечает важнейший — хотя, казалось бы, очевидный для западного человека — парадокс. На одной и той же странице она сначала пишет о происхождении олигархов 1990-х из кругов советской элиты — и тут же подчёркивает: «Они занялись уличной торговлей и другим мелким предпринимательством не потому, что у них не было другого способа заработать на жизнь, а потому, что в период перестройки и в начале 1990-х предпринимательство стало золотой жилой по сравнению с тем, чего они могли добиться в своих профессиях».

В СССР человек мог иметь отличное образование, быть сыном лауреата Государственной премии, работать в престижном НИИ или КБ, делать лучшие в мире ракеты или что-то в этом духе, с детства вращаться в кругах политической и культурной элиты — и при этом перспектива торговать джинсами на рынке воспринималась им как шанс на лучшую жизнь. Какой-нибудь Пётр Авен вполне мог бы сказать что-то вроде: «В СССР я имел зарплату старшего научного сотрудника в 200-350 рублей — примерно как у рабочего, куда меньше, чем у мясника, торгующего из-под прилавка, и уж тем более этот доход не идёт ни в какое сравнение с тем, что имел человек сопоставимого со мной статуса в США. Почему вдруг я не человек из низов?» Действительно, очень многое зависит от мерки, которой мы пользуемся. По сравнению с сыном сибирского шахтёра у сына московского профессора были гораздо лучшие стартовые позиции. Вот только и стартовые, и «финишные» позиции обоих выглядели крайне скромно по меркам Запада — и по меркам тех возможностей, которые открылись будущим олигархам в перестройку и 1990-е. Другими словами, сверхбогатые вышли из привилегированной среды — но только по меркам очень бедного общества, каковым было общество советское. Всерьёз воспринимать такие привилегии именно как привилегии этим людям было (и остаётся) сложно.

Вообще после книги остаётся ощущение, что западные авторы — или, по крайней мере, Шимпфёссль — понимают неравенство значительно шире, чем это принято в России. Скажем, у нас редко кому придёт в голову считать одним из факторов неравенства ценности, которые закладываются в человека семьёй — точнее, говорить о них как о привилегии, которая даёт человеку стартовые преимущества перед другими. Возможно, дело в том, что нам в целом не нравится идея связи между ценностями и социальным происхождением — ведь нас с детства учат тому, что трудолюбие, уважение к знаниям и т. д. могут встречаться в любой семье, будь она богатой или бедной, образованной или не очень. Когда же нам напоминают о том, что в одних социальных слоях такие ценности в детях воспитывают чаще и эффективнее, чем в других, это считывается скорее как упрёк вторым («а что вам мешало воспитывать своих детей так же?»), чем как указание на привилегии первых. Возможно, поэтому у нас принято воспринимать неравенство в первую очередь как «деньги и связи», оставляя ценностные аспекты за скобками.

2. Шимпфёссль не устаёт подчёркивать непропорционально большую долю евреев среди российских олигархов «первого призыва» — вплоть до того, что она прямо называет Потанина единственным этническим русским среди них. Она объясняет это двусмысленным положением советских евреев. С одной стороны, они сталкивались с известной долей неформальной дискриминации в образовании и при трудоустройстве. С другой стороны, эта дискриминация укрепляла социальные связи в кругу еврейской интеллигенции и усиливала её мотивацию к самореализации в новом частном секторе — ведь её молодые представители понимали, что серьёзная партийная или государственная карьера им не светит.

Автор отмечает, что полностью эти различия не исчезли даже двадцать-тридцать лет спустя. Скажем, сами её информанты подчёркивают разницу в подходах к благотворительности между русскими и еврейскими богачами из России — это при том, что и те, и другие часто описывают себя как совершенно не религиозных людей. Для русского крупного бизнеса благотворительность — это «дар от сердца», проявление доброты к менее везучим в жизни, которое приближает человека к Богу, помогает ему искупить свои грехи (коих у предпринимателей, особенно старшего поколения, обычно хватает). Еврейская благотворительность является более рациональной и структурированной, больше похожа на западные протестантские модели, ориентирована на исправление несовершенств мира и воспринимается как долг богатых людей перед обществом, а не как добровольное проявление щедрости. При этом даже те еврейские бизнесмены, которые описывают себя как атеистов, часто помогают синагогам и другим иудейским организациям, потому что видят в этом способ укрепить свою этническую и культурную идентичность.

3. Шимпфёссль указывает на необычную особенность бизнес-филантропии в России: она чаще всего остаётся непубличной. Тот же Потанин с его стипендиальным фондом является редким исключением. Чаще всего информанты исследовательницы не только не афишируют свои благотворительные инициативы, но даже отказывались говорить о них с социологом, объясняя это тем, что «в России не принято это демонстрировать». Автор видит в этом отражение православного (я бы сказал шире — укоренённого в России в целом) подхода к благотворительности: делать добро нужно молча, непублично, не привлекая к этому внимание публики — иначе это воспринимается как хвастовство и показная добродетель. Это резко контрастирует с западной филантропией, где публичные рассказы богатых людей о своих благих делах воспринимаются в первую очередь как «реклама» такой деятельности, её продвижение среди других представителей высшего класса и общества в целом, что в итоге помогает собрать больше средств.

В России, судя по словам респондентов, подобный подход считается допустимым лишь для знаменитостей из сферы культуры и искусства, чья работа в целом имеет публичный характер. Впрочем, у богатых россиян в регионах отношение к благотворительности несколько отличается от столичного: среди них нормально говорить «это я построил», «это на мои деньги сделано» и т. д. С другой стороны, и в Москве, и в Лондоне в кругах элиты обычно все знают, кто на что жертвует — сама природа этой деятельности, где «випы» вместе вкладываются в благотворительные проекты, способствует распространению информации среди «своих».

4. Самая важная часть книги — это рассказ о том, какие стратегии использует российская экономическая элита, чтобы легитимизировать свой социальный статус. Её положение остаётся неустойчивым: многие (если не большинство) россиян воспринимают своих сверхбогатых соотечественников как воров, которые ограбили страну в 1990-е и продолжают грабить сейчас. Государство в целом защищает собственность и статус миллиардеров, однако его покровительство порой может сменяться на преследование, если в отношениях с властью что-то пойдёт не так. Наконец, имидж «новых русских» — бескультурных и сорящих деньгами нуворишей — с каждым годом всё больше раздражает богатых россиян, особенно стремящихся войти в круги зарубежной элиты.

Чтобы улучшить свой образ в глазах российской и мировой публики, российская буржуазия — точнее, её наиболее богатая, продвинутая, задающая тренды часть — в 2010-е начала переходить от гламурного шика и демонстративного потребления к «новой скромности» и более интеллектуальному стилю. Наиболее яркие примеры — это Ксения Собчак и Михаил Прохоров, однако такая смена ориентиров характерна и для сверхбогатых в целом. Некоторые из них доходят до того, что ездят по делам на метро или заставляют своих детей это делать (по крайней мере, так они говорят), носят одежду, купленную в секонд-хенде, и иными способами демонстрируют показную «обычность» и презрение к богатству. Такие крайности — это исключение, но исключение показательное. Крупный бизнес всё чаще демонстрирует свой статус не яхтами и виллами, а коллекциями искусства, изысканным, почти аристократическим стилем, утончёнными вкусами.

Из книг, написанных в Германии по следам только что закончившейся Второй Мировой, у нас лучше всего известен «Вопрос о виновности» Карла Ясперса. Вышедшая в том же 1946 г. «Немецкая катастрофа» Фридриха Мейнеке такой славой в России не обладает. В отличие от философа Ясперса, ставившего вопрос о вине, историка Мейнеке больше интересовало другое — что привело немцев туда, где они оказались, и как им жить дальше?

Личность автора, безусловно, накладывает неизгладимый отпечаток на эту книгу. Мейнеке на момент публикации «Немецкой катастрофы» было за 80, и он был старым немецким либералом, то есть человеком глубоких гуманистических ценностей в духе Гёте и в то же время умеренным националистом. Такое сочетание будет трудно представить впоследствии: чаще всего встречается либо одно, либо другое. Потому книга Мейнеке — это редкая возможность познакомиться с мышлением германского интеллектуала родом из XIX в., которого занесло в середину века XX-го.

Например, язык, которым написана книга, для современного читателя нон-фикшна будет выглядеть, скорее всего, как незнакомое наречие. Мы привыкли к тому, что рассуждения об истории носят квазисоциологический характер и строятся по модели академического рассуждения: автор будет оперировать классами, институтами, дискурсами, максимум — в тексте будут упоминаться слова типа «менталитет» и «цивилизация». Мейнеке же рассуждает на языке классической немецкой философии XIX в. — у него повсюду «народный дух», «душевные силы», «истинные и ложные ценности» и так далее. Сейчас при виде этих понятий принято ухмыляться и морщиться — однако, как по мне, для разговора о «немецкой катастрофе» (как и о любой другой) без них никак не обойтись. В конечном счёте хорошо ухваченная «из воздуха» особенность общества в конкретную эпоху может быть не менее, а то и гораздо более полезна, чем много страниц какого-нибудь дискурс-анализа.

И, в конце концов, это просто интересно читать, это выглядит непривычно и свежо.

«Немецкая катастрофа» — это тоненькая книжка, но она содержит ряд интересных тезисов.

Во-первых, Мейнеке, будучи консервативным либералом, признаёт, что оба главных политических движения начала ХХ в. — национализм и социализм — «имели в основе глубокое историческое право», предлагали свои ответы на объективные проблемы индустриального общества. В то же время каждая из этих идеологий была склонна к крайностям. Их синтез мог бы взаимно устранить этот недостаток и позволить решить социальные проблемы, которые старое буржуазное государство решить было неспособно. В то же время такой синтез умеренного национализма с умеренным социализмом помог бы примирить их и с либеральными правами и свободами, и с христианскими ценностями.

В качестве примера попытки реализовать эту идею на практике Мейнеке приводит «национальный социализм» Фридриха Наумана. Этот пастор и политик пытался в начале XX в. примирить германских либералов и националистов с социал-демократами, чтобы на общей платформе противостоять и антинациональному коммунизму, и авторитарному консерватизму. Науману не удалось добиться больших успехов, и в этой неудаче Мейнеке видит одно из условий для будущего прихода к власти национал-социалистов Гитлера. По мнению историка, нацизм в условиях Веймарской республики спекулировал на старой мечте о синтезе национализма и социализма — но на деле не содержал в себе ни того, ни другого, подменяя национализм расовой ненавистью, а социализм пустыми фразами о роли рабочего для нации. И национализм, и социализм Гитлера представляли собой пустышки и использовались им инструментально для укрепления своей власти, которая и была реальной целью нацистского движения.

Во-вторых, Мейнеке отмечает, что ряд мыслителей предсказывал вырождение европейских обществ в мрачные тирании в течение всей второй половины XIX в. Так, швейцарский культуролог Якоб Буркхардт полагал, что демократизация приведёт к тому, что охлократическая «толпа» сделает своими героями terribles simplificateurs («ужасных упрощателей») — демагогов, обещающих «массовое счастье», а на деле порабощающих низшие классы сильнее, чем это делала любая буржуазная власть. Австрийский консервативный писатель Франц Грильпарцер уже в 1848 г. выстраивал такую перспективу: «Путь современного образования начинается с гуманизма, проходит через национализм и заканчивается зверством». Другими словами, сначала общество отходит от христианских норм в пользу либерально-гуманистических, затем идея свободного политического сообщества выливается в идею национального государства, а то в итоге приходит к полному отрицанию христианства и свободы в пользу шовинизма и «готтентотской морали».

Впрочем, Мейнеке дистанцируется от столь однозначных трактовок демократии и национализма, а также подчёркивает: всё описанное не было чисто немецкой проблемой — с этими вызовами сталкивались все крупные державы Европы. Проблема Германии заключалась в том, что её высший и средний класс испытали слишком мощное головокружение от успеха бисмарковского объединения страны. «Железный канцлер», создав единое германское государство, сослужил немцам как хорошую, так и плохую службу. Сам Бисмарк, по Мейнеке, находился «на границе между благодетельным и гибельным». В его правлении и связанных с ним идеях содержались семена макиавеллизма, поклонения силе и идолу национального могущества. Эти принципы с годами всё чаще воспринимались как самоценные, а гуманистический «противовес» им, унаследованный от раннего немецкого национализма времён Гёте и Гердера, становился всё слабее. Само по себе это не вело к гитлеровской тирании, однако создавало условия, в которых она могла возникнуть.

В-третьих, Мейнеке находит довольно сложное и многогранное объяснение тому, почему из всех европейских держав именно Германия в ХХ в. пала жертвой схемы «гуманизм — нация — зверство». Согласно ему, в немецком обществе с XVIII–XIX вв. наблюдались как гуманистические, либеральные, христианские тенденции, так и те, которые в итоге привели его к нацизму. Для Мейнеке, в общем, нет таких социальных феноменов, которые не содержали бы в себе и светлую, и тёмную стороны: вопрос лишь в том, какая из этих сторон возьмёт верх. Он находит положительные аспекты даже в прусском милитаризме — по Мейнеке, он за счёт всеобщей воинской повинности воспитывал в немцах дух здорового патриотизма, гражданственности и солидарности. Главную проблему милитаризма в Германии он видит в том, как его тёмные стороны — военный перфекционизм и бездумное подчинение власти, возникшие ещё во времена Фридриха Вильгельма — наложились в XIX в. на промышленную революцию.

По Мейнеке, индустриальная эпоха сама по себе порождала характерный тип homo faber — «ограниченного технаря», человека с односторонне развитым интеллектом. Такой человек не обладал ни познаниями в чём-либо за пределами своей профессиональной сферы, ни необходимой долей «иррационального» гуманизма — однако в каком-то возрасте испытывал желание удовлетворить «метафизические» порывы души, занимаясь политической и общественной жизнью. Это приводило к стремлению найти «простые», чисто технические решения сложных социальных проблем, к упрощённому взгляду на общество и его ценности. В этом типаже Мейнеке видит зачатки того, кого он называет «гитлеровским человеком». В случае же офицерского корпуса такая ограниченность вела к катастрофическим просчётам, поскольку высшее военное командование отучалось мыслить в категориях политических последствий своих действий. Примерами этого Мейнеке считает и план Шлиффена, который в 1914 г. привёл к войне с Великобританией, и план «Барбаросса», который самонадеянно предполагал разгромить СССР за несколько месяцев.

В-четвёртых, несмотря на всё вышесказанное, Мейнеке не считает, что приход Гитлера к власти был неизбежен. Более того, он полагает, что это событие было результатом уникального стечения ряда обстоятельств — как социокультурных (вроде тех же идей милитаризма и национализма) и экономических (вроде высокой безработицы), так и чисто политических, завязанных на институциональные недостатки Веймарской республики и решения конкретных лиц. В частности, Мейнеке видит проблему в том, что должность рейхспрезидента (слишком могущественная сама по себе) ещё и оказалась в руках пожилого Гинденбурга — человека, с одной стороны, авторитетного, а с другой внушаемого. Именно его решение отправить в отставку кабинет Брюнинга в мае 1932 г. стало, по Мейнеке, началом конца республики.

Вообще Мейнеке полагает, что у Брюнинга вполне были шансы вывести Германию из экономического и политического кризиса, если бы не противодействие со стороны Гинденбурга и национал-консерваторов из Немецкой национальной народной партии. Брюнинг был достаточно твёрдым лидером, чтобы справиться с кризисом, однако у него не было для этого нужных полномочий — и без поддержки рейхспрезидента и рейхстага он оказывался связан по рукам и ногам. Более того, у него была хорошая команда в правительстве. В частности, Мейнеке много хвалит главу МВД Грёнера — старого военного и своего близкого друга. Он описывает его как человека, который был готов бороться с нацистским движением, но не мог этого сделать из-за всё того же дефицита полномочий. Также Мейнеке упоминает инсайд из бесед с Грёнером, согласно которому к весне 1932 г. было получено принципиальное согласие Франции и Италии на ремилитаризацию Германии (в формате «100-тысячный профессиональный рейхсвер с тяжёлым вооружением + 200-тысячная армия из лёгких „дивизий обороны границы“, комплектуемых по призыву»); оставалось договориться лишь с Великобританией — но тут кабинет Брюнинга пал. По поводу же фактической заморозки репараций правительство даже успело договориться с западными державами — просто об этом после 1933 г. часто забывают, представляя это дело как заслугу Гитлера.

В-пятых, Мейнеке при всей взвешенности своего анализа предостерегает от поиска каких-либо светлых сторон в гитлеризме. Он отмечает, что даже в тех аспектах, где Третий рейх достигал каких-либо успехов, они были так отравлены стоящей за ними безграничной жаждой власти, что никак не могут быть оправданы даже с точки зрения германского патриота. Проблемы безработицы, восстановления армии, патриотического воспитания молодёжи и т. д. могли бы быть решены совсем другими методами (вроде тех, которые продвигал консерватор Брюнинг) — и при этом не привести к столь ужасающим побочным эффектам, как это произошло в реальности.

Одним из этих побочных эффектов Мейнеке видит конфликт с Западом, который не только изолировал Германию от других держав европейской/христианской культуры, но и довёл её до тяжелейшего военного поражения. Интересно, что автор видит в упорном противостоянии Британии и США нацистам главным образом страх перед экспортом гитлеровской идеологии. По Мейнеке, советский коммунизм пугал западных лидеров куда меньше, чем нацизм: к коммунизму Запад уже считал себя «иммунным», а вот к нацизму — нет. Причина была в том, что нацизм легко находил себе союзников и умел принимать в разных странах разные формы, сохраняя лишь «базовые настройки» в виде расовой идеологии, а иногда обходясь и без неё. Именно поэтому, из страха экспорта «нацистской революции» и уничтожения либерально-демократического порядка в своих странах, Запад и повёл против Третьего рейха борьбу до победного конца, полагает Мейнеке.

— Ты карабахский?

— Нет.

— Мне показалось, что у тебя карабахский акцент.

— Горисский. Я из Гориса, точнее мои родители из Гориса. Я родился и вырос в Москве.

— Я семь лет в Москве прожил.

— М-м, — отвечаю я и жду еще полминуты, прежде чем надеть наушник.

Выбираю, какую песню Мияги послушать.

— А зачем ты в паспортный стол едешь?

Видимо, никакую.

— Подаю на гражданство, — отвечаю я нехотя.

Водитель поворачивает голову в мою сторону с удивленным взглядом.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один.

— Тебя же в армию заберут, — эмоционально произносит он.

— Да, я знаю, я хочу отслужить.

Фильм «Малыш» Андрея Симонова, пожалуй, проще всего описать так: это очень невоенное кино про войну. Даже несмотря на то, что большинство персонажей вооружены и одеты по форме.

Военная драма обычно имеет некую интонацию. Это может быть суровое кино про Отечество, своих парней и безжалостного врага. Это может быть эпическая история о схватке двух по-своему правых и по-своему героических сторон. Это может быть антивоенное полотно, раскрывающее перед нами кровавую мясорубку и мрачный абсурд войны. Так или иначе, в военном кино всегда видна идея, которую авторы пытаются до тебя донести. Во всяком случае, обычно я в военном кино сталкивался с чем-то таким.

«Малыш» такой интонации не имеет и, кажется, вообще не пытается нам ничего донести, собственно, про войну (кроме пары моментов). Он вообще далёк от попыток кому-то что-то донести, кого-то в чём-то убедить. Он похож на фронтовую байку, которую тебе рассказывает приятель-ветеран в баре за кружкой пенного, или на журналистскую статью в духе «поразительная история человека на войне». Лучшим эпилогом для этого фильма была бы, пожалуй, фраза «такие дела». Этим «Малыш» и интересен.

История начинается в феврале 2022 года. Простой донецкий парень Дима вместе с другом Борей выкладывает в тикток самодельные рэп-клипы и мечтает прославиться. Димин отец — суровый шахтёр и бывший ополченец, но у них сложные взаимоотношения: батя не понимает увлечения сына «бессмысленным» рэпом про пацанскую чОткость, а сын — отцовского патриотизма и лирических стихов про любовь и Родину. Мать Димы давно в разводе с отцом и живёт в Мариуполе с новым мужем (украинским офицером) и младшим братом Димы, Глебом.

Неожиданно приходит известие о мобилизации в ДНР. Отец собирает вещи и уходит на фронт, а Дима с Борей кое-как наскребают денег на взятку, чтобы переправиться через границу с РФ: их ждёт встреча с московским продюсером, который заинтересовался одним из их клипов. Однако уже на пропускном пункте Диму нагоняет звонок: отец погиб в бою, нужно ехать в морг забирать тело. Доверив Боре представлять их обоих в Москве, Дима на попутном пикапе полевого командира Жука возвращается, чтобы похоронить отца и попытаться спасти мать, которая осталась в осаждённом Мариуполе…

Из такой завязки можно было бы сделать много чего: суровый «роман воспитания» о превращении аполитичного пацана в бойца-патриота; трагическую картину о семье, разорванной надвое квазигражданской войной; жизнеутверждающую историю о том, как сохранить человечность «среди этой смертной любви»… Создатели «Малыша» вроде бы затрагивают все эти темы, но делают это так ненавязчиво и по чуть-чуть, словно боятся показаться морализаторами. У историй из жизни нет назидательной морали; в этом смысле «Малыш» — пожалуй, даже слишком реалистическое кино, хотя в нём практически нет натурализма и чернухи, с которыми зачастую ассоциируется это понятие. Авторы, кажется, сознательно отказываются от попыток играть с нервами и чувствами зрителя и говорят с ним предельно спокойно, серьёзно и в то же время без нажима.

На экране при этом может твориться, честно говоря, абсурд с точки зрения военного кино. В какой-то момент Малыш (такой позывной дают Диме в добровольческом отряде) меня даже начал откровенно раздражать — пусть и не настолько, как он раздражал командира Жука, который однажды его едва не пристрелил. Главный герой на протяжении всего фильма ведёт себя действительно как ребёнок — будто не понимая, где он оказался и что происходит вокруг. Впрочем, разве он на самом деле не ребёнок? И кто в те дни действительно хоть что-то понимал? Для зрителя, не погружённого в контекст донбасского конфликта, всё это выглядело бы как плохой сценарий, где герои в принципе голову не включают. Но достаточно просто вспомнить себя, своё окружение и всех, о ком ты слышал весной 2022-го — и события начинают восприниматься в ключе «эта история достаточно неправдоподобна, чтобы быть правдивой». Никакая литература не дала нам более странных и невероятных историй, чем сама жизнь. И в этом плане «Малыш» — это опять же реалистическое, даже чересчур реалистическое кино. Здесь, кажется, в целом не мыслят сценарными категориями — только абсурдность бытия, только хардкор.

Хотя война занимает половину экранного времени, если не больше, «Малыш» — это не столько военный фильм, сколько фильм в военном антураже. И дело не в боевых сценах. На мой взгляд гражданского, они получились хорошо: бои напряжённые, героям действительно сопереживаешь, никаких Рэмбо тут не водится, каждого персонажа могут убить в любой момент — чуть ли не посреди реплики. Но война здесь — вообще не главное. Это в первую очередь фильм о семье, причём он ставит нелюбимый в современной России вопрос: какая из двух традиционных ценностей важнее — семья или Родина?

Создатели «Малыша» показывают нам мрачную (но вполне реалистичную) картину семейных взаимоотношений в ситуации такого выбора. Отец Димы когда-то выбрал Родину и потерял семью: жена ушла, один сын его сторонится, другой вообще воюет за чужую сторону под началом нового мужа экс-супруги. Всё, что у него осталось — воспоминания, готовность к смерти и мечта когда-нибудь воссоединиться с женщиной, которую он по-прежнему любит.

Главный герой по-своему любит отца, но осознаёт это уже скорее после его гибели; с матерью его, кажется, связывает гораздо больше — хотя в своё время она оставила его (при неясных обстоятельствах). Вступление в ряды добровольцев — это для Димы в первую очередь семейная история: отомстить за отца, спасти мать — а остальное скорее фон и способ справиться со стоящей лично перед ним задачей.

То же самое можно сказать и про часть семьи, оказавшуюся по другую сторону баррикад. Украинство матери, похоже, завязано в основном на стабильный брак с новым мужем — но оно резко исчезает, как только её сыновьям начинает грозить реальная опасность. В сущности, ей неинтересен ни Киев, ни украинская нация, ни борьба с Россией — просто она после 2014-го поставила на Украину как на более тихий и мирный вариант, но просчиталась. Глеб, брат Димы, выбрал Украину из околосубкультурных соображений и переживает жёсткий конфликт лояльностей. Говоря прямо, он за менее чем час хронометража успевает несколько раз предать обе стороны — и заканчивается это для него трагически.

И хотя все четверо в конечном счёте выбирают семью — им всем, кажется, проще погибнуть друг за друга или убить друг друга, чем выстроить сколько-нибудь тёплые человеческие взаимоотношения, пока все ещё были живы. На мой взгляд, это крайне важный (хотя вряд ли задуманный в таком виде) социологический аспект «Малыша». И для русского, и для украинского общества семья является важной ценностью — как парадной, так и реальной (иначе бы вряд ли кто-то отдавал за неё жизнь). Однако этому мешают два аспекта. Во-первых, многим людям очень сложно выстроить по-настоящему тёплые отношения без поедания друг друга и прочих нездоровых практик — и порой это в итоге разводит их даже по разные стороны линии фронта. Во-вторых, как бы мы ни старались в сложной ситуации сделать выбор в пользу близких — мы живём в обществе, а наша способность самостоятельно принимать решения крайне ограничена. Нам остаётся лишь как-то крутиться среди событий, которые происходят с нами помимо нашей воли, и пытаться хоть немного помочь тем, кто нам дорог. Желательно — до того, как станет слишком поздно.

Хотя сцена финального диалога Глеба с отчимом и напоминает парафраз финала «Тараса Бульбы», «Малыш» далёк от гоголевского патриотического пафоса. Скорее он напоминает «Тихий Дон» — историю сложных семейных отношений и отсутствия однозначных выборов. Эпопею Шолохова язык не поворачивается свести к определению «военный роман». «Малыша» ровно поэтому же сложно назвать военным фильмом. Это скорее попытка снять социальную драму о судьбе Донбасса по горячим следам, причём без попыток разжалобить зрителя или учить его жизни. Если сравнивать это с балканским кино на схожие темы, то это будет явно не мрачная драма «Туннеля» или жизнеутверждающая гуманистическая история вроде «Парада». Это что-то похожее на «Красивые сёла красиво горят»: история людей, которые чёрт знает какими разными путями оказались на войне — и теперь пытаются на ней выжить и сохранить себя (во всех смыслах).

В этом плане понятно, почему часть российской патриотической общественности критикует картину за «безыдейность» — и непонятно, почему проукраинская пресса называет её «пропагандистской». В «Малыше» нет пропаганды, кроме пары эпизодов и фраз — причём они выглядят так, будто их надо было добавить по ТЗ, согласованному с кем-то серьёзным наверху, вот их и добавили. Пожалуй, «Малыш» — это вообще самый антивоенный фильм, который мог выйти в прокат в сегодняшней РФ. Да, демаркация правильной и неправильной стороны в фильме есть — но она, если честно, такая формальная и схематичная, что между противниками не ощущается большой разницы (если не брать в расчёт один эпизод демонстративной и бессмысленной жестокости к гражданским со стороны ВСУ, который смотрится крайне ходульно). Все пришли сюда за чем-то своим — и главный герой в том числе. Просто кто-то доживёт до своей цели, а кто-то нет.

Плюсы: