Мрачная утопия перонизма. Часть 3
Анатомия грабежа: национализация по-пероновски
Экономическая политика первого президентства Перона (1946–1955) представляет собой пример того, как левый популизм всего за несколько лет способен уничтожить богатства, накопленные предыдущими поколениями. Консервативная экономическая мысль исходит из фундаментального принципа: собственность неприкосновенна, а органические механизмы обмена естественным путем приводят к тому, что тот, кто способен управлять собственностью наиболее эффективно — приобретает ее, а тот, кто не способен делать это — теряет богатства. Роль государства в этом процессе — защищать права собственника, а не подменять его, не становиться собственником самому.
Перонизм отказался от этого, провозгласив государство высшим и единственно законным распорядителем всех национальных богатств. Частный же предприниматель оказался у Перона зловредным паразитом, подлежащим искоренению или, в лучшем случае, контролю и подчинению. Результатом осуществления этой доктрины стало не приумножение общественного достояния, как обещала пропаганда, а его стремительное разбазаривание. Если до Перона Аргентина имела многообразную экономику, основанную на множестве форм собственности, то с его приходом к власти началась повальная национализация.
Идеологическим обоснованием национализации стала риторика «экономического суверенитета». Перон и его окружение утверждали, что Аргентина находится в колониальной зависимости от иностранного, прежде всего британского, капитала, который выкачивает национальные богатства через контроль над железными дорогами, портами, коммуникациями и энергетикой. В этом тезисе была доля истины — как и во всякой демагогии.
Действительно роль иностранного капитала в аргентинской экономике была весьма велика. Но следствием этого было то, что Аргентина быстро развивала свою экономику за чужие деньги. Иностранцы привозили в страну деньги, строили новые предприятия, оснащали их современным оборудованием, привносили на рынок труда новые методы его организации и управления производством.
Иностранцы строили железные дороги и телефонные линии, которые создавали транспортную связность обширной территории Аргентины. Они провозили и внедряли современные технологии, создавали новые рабочие места, причем это были высокотехнологичные, хорошо оплачиваемые рабочие места. Да, они получали прибыль от своей работы в Аргентине, но, вопреки левацко-фашистской экономической мифологии, без прибыли ни одно предприятие просто не будет работать. Наконец, нам, жителям России 2020-х, вот уже более 10 лет живущих в условиях продолжающегося экономического кризиса, прекрасно известно, к каким последствиям для всей экономики и для каждого отдельного человека, приводит отток иностранных инвестиций.
Разумеется, любая сильная экономика стремиться к самодостаточности. Национальные капитал рано или поздно начинает вытеснять иностранный. Но для того, чтобы это произошло, экономика страны должна пройти достаточно продолжительный путь в своей развитии. Вспомним примеры Японии, Южной Кореи или Китая, которые начинали с примитивных производств и завершали свой путь развития хайтеком. Задача государства — не создавать препоны иностранным инвестициям или заниматься конфискациями собственности, а помогать национальному капиталу расти и развиваться.
Однако вместо того, чтобы создавать условия для постепенного замещения иностранного капитала национальным, перонизм избрал путь принудительной экспроприации. Отметим, что консервативная идея отнюдь не отрицает возможности выкупа важных для нации активов государством в исключительных обстоятельствах, но настаивает на том, чтобы государство не играло господствующей роли в экономике, не создавало искусственные преимущества для государственных компаний и, что критически важно — эффективно управляло государственной собственностью, а не перекладывало убытки от неэффективного управления на бюджет государства. Перонистская национализация не отвечала ни одному из этих критериев.
Главным действием по реализации политики пероновского «экономического суверенитета» стал выкуп железных дорог у британских компаний, произошедший чрезвычайно быстро, в 1947–1948 годах. Разумеется, никакой объективной оценки экономических результатов, цен и тарифов не проводилось. Это было чисто политические решение. Конфискацию собственности объявили триумфом национального освобождения: «Peron cumple» — «Перон выполняет», гласили плакаты, развешанные по всей стране.
Однако последствия национализации оказались катастрофическими. Во-первых, Аргентина приобрела сеть железных дорог, которые как раз требовали модернизации. Если в частной собственности эту модернизацию провели бы инвесторы, то теперь эти огромные расходы легли на бюджет страны. Причем самое интересное, Перон сам помешал модернизации железнодорожного хозяйства, потому что об обязательной национализации трубила вся пероновская пропаганда, что привело к тому, что инвесторы, понимая неизбежность конфискации собственности, просто прекратили вкладывать средства в свои предприятия, зато выкачивали оттуда все возможные прибыли.
Что интересно, цена выкупа была завышена по сравнению с рыночной стоимостью активов — режим сознательно переплатил, причем суммы переплаты стали вознаграждением для политических посредников, которые вели сделку со стороны государства. Такая нехитрая схема коррупции. И, наконец, оплата компенсаций за национализируемые предприятия производилась из золотовалютных резервов Аргентины, накопленных в годы Второй мировой войны. Эти запасы специально делались прежним консервативным правительством, чтобы опираясь на них, проводить модернизацию страны или смягчать последствия будущих кризисов. В результате страна лишилась немалой части золотовалютных резервов, действуя по принципу «не свое — не жалко».
Но главные проблемы начались после национализации. Известно, что государство — почти всегда плохой собственник, потому что чиновник не рискует собственными деньгами и не получает прямой выгоды от эффективности, более того чиновник-управленец получает возможность наживаться на разорении управляемого предприятия, чего никогда бы не допустил собственник. Аргентинские железные дороги подтвердили это правило. Сразу после национализации там воцарился хаос, связанный с тотальной сменой менеджмента. Вместо квалифицированных кадров к власти пришли политические назначенцы. Руководящие посты заняли не инженеры, экономисты и логисты, а профсоюзные функционеры и партийные активисты, чья квалификация ограничивалась преданностью перновскому режиму.
Штаты государственных железных дорог очень быстро оказались раздуты в несколько раз: на дороги принимали тысячи людей, для которых не существовало реальной работы. Но эти люди голосовали на выборах за Перона и участвовали в демонстрациях по его поддержке. Перон обещал дать им работу и вот теперь они становились иждивенцами, получающими заработную плату, которую покрывал государственный бюджет. Если раньше железные дороги были высокодоходным предприятием, то теперь производительность труда рухнула, а убытки стали астрономическими. Вместо того чтобы служить связующим звеном национальной экономики, железные дороги превратились в гигантскую «чёрную дыру», поглощавшую бюджетные средства.
Та же участь постигла и другие национализированные активы. Телефонная связь, выкупленная у американской ITT, перешла в руки государства и немедленно начала деградировать: качество связи ухудшалось с каждым годом, появилась долгая очередь на установку телефона, вся страна говорила о коррупции в телекоммуникациях. Энергетический сектор, включая электростанции и газовые сети, также был объединен под контролем государства, что немедленно привело к хроническим перебоям с электричеством и резкому замедлению строительства новых мощностей.
Центральный банк, лишённый даже формальной независимости, из регулятора финансовой политик государства превратился в типографию, печатающую деньги по приказу президента, финансирующую нарастающий дефицит бюджета и масштабные «престижные» проекты власти.
Особого упоминания заслуживает национализация морского и речного флота, а также портового хозяйства Аргентины. Частные судоходные компании, как аргентинские, так и иностранные, были либо выкуплены, либо принудительно выдавлены с рынка. Государственный флот, управляемый чиновниками, немедленно стал символом неэффективности и убыточности: суда простаивали в ремонте, графики выполняемых работ срывались, а экспортёры зерна и мяса теряли рынки из-за невозможности вовремя доставить груз, ведь Аргентина осуществляла весь вывоз экспортируемой продукции и сырья по морю. Всё это наносило очень болезненный удар по аграрному сектору, который кормил страну, но который пероновский режим объявил средоточием олигархии.
Первое время экономические проблемы были незаметны широким народным массам. Ведь государство резко увеличило число рабочих мест и даже поднимало зарплату. Но все это происходило за счет государственного бюджета, разбазаривания накоплений, сделанных ранее и на фоне нарастающих убытков от деятельности государственных компаний. Простой народ считал Перона гением и спасителем, ведь он дал людям работу и средства к существованию. Но то, какой ценой это давалось и как долго государство сможет удерживать ситуацию под контролем понимали лишь профессиональные экономисты. Однако их предупреждения тонули в пероновской пропаганде, прославлявшей достижения Аргентины, вставшей на «Третий путь».
Национализация нарастала. Государство вторглось в промышленность, тотально насаждая «смешанные предприятия» с обязательным государственным участием. Частные собственники, запуганные властями и давлением со стороны контролируемых государством профсоюзов, либо соглашались на роль младших партнёров, либо вовсе продавали имущество и покидали страну. Перонистское правительство создало десятки государственных компаний во всех сферах от авиастроения до производства удобрений, но ни одна из них не стала конкурентоспособной.
Все они работали по логике политического патронажа: обеспечивали занятость, распределяли подряды среди приближённых Перона и политических лидеров, захвативших власть в Аргентине, служили показной витриной «индустриализации», но не давали прибыли, существуя за счет бюджетных субсидий. Когда конъюнктура мировых цен на продовольствие изменилась и доходы от экспорта упали, вся эта конструкция зашаталась. Ведь она могла существовать лишь до тех пор, пока государство имело стабильные поступления от экспорта, которые оно могло вливать в национализированную экономику. Содержать себя самостоятельно такая экономика не могла.
Трагедия перонистской национализации заключалась не только в нарастании убытков и системной коррупции. Она нанесла психологический удар по всей аргентинской нации. Была разрушена культура предпринимательства, исчезло уважение к частной собственности, было потеряно доверие к государственной власти и институтам общества.
Зачем вкладывать свои средства, строить бизнес, рисковать, если в любой момент государство может объявить твоё предприятие «стратегически важным» и отобрать его? Зачем совершенствовать управление, если национализированная компания всё равно будет получать бюджетные субсидии независимо от достигнутых результатов? Более того, чиновнику даже выгоднее разорять управляемой им предприятие, так как в этом случае объем субсидий начнет расти, а ответственность снижаться — ведь компания убыточна, как можно от нее что-то требовать?
Эта тотальная деморализация, проникновение в общество
левацкой иждивенческой морали, стала одним из самых важных и печальных последствий перонизма, отравив экономический климат Аргентины на десятилетия вперёд, вплоть до наших дней. Аргентина, ранее привлекавшая иммигрантов и инвесторов возможностью легко начать частное дело, работать, не будучи обременённым мелочным государственным контролем и честно разбогатеть, стала страной, где власть дает собственность, а капитал вызывает зависть и угрозу конфискации.
Ответственность за это лежит на пероновском режиме, который объявил войну самой идее частной собственности во имя химерической мечты о «Третьем пути», где государство создает гармонию между собственностью и наемными рабочими.
