Мрачная утопия перонизма. Часть 2
Консервативная политическая философия с большим недоверием относится к тем политикам, что обещают народу простые решения сложных проблем. Хуан Доминго Перон принадлежал к числу тех, кто предлагал именно такие решения. Он заявлял, что ему удалось найти формулу общественного устройства, одновременно преодолевающую недостатки капитализма и коммунизма. Его доктрина, получившая имя «хустисиализм» (от испанского justicia — справедливость), претендовала на то, чтобы быть не левой и не правой, а «третьим путем», основанным на социальной гармонии, сильном государстве и справедливом переопределении богатств. Но на самом деле, как только вы слышите о перераспределении и сильном государстве — это означает одно: будут грабить.
Именно так и случилось в Аргентине. Перонистская идеология оказалась коктейлем из худших элементов фашизма с его корпоративной идеологией, социалистической уравниловки и авторитарного вождизма, а её практическое воплощение привело страну к бесконечной катастрофе.
Перонизм как неофашизм
Связь перонизма с итальянским фашизмом не является натяжкой пропагандистов. Это фундамент, заложенный самим Пероном во время его пребывания в Европе. В 1939–1941 годах тогда ещё молодой аргентинский офицер служил военным атташе в Риме. Он наблюдал режим Муссолини изнутри, изучал его устройство и, по собственному позднейшему признанию, был глубоко впечатлён. «Италия дала мне политическое образование», — неоднократно повторял будущий президент. Что же именно он усвоил?
Во-первых, принцип корпоративного государства, которое не отменяет частную собственность, но полностью подчиняет её государству. В фашизме рабочие и предприниматели каждой отрасли объединялись в корпорации, находившиеся под контролем государства. Трудовые споры решались не между работниками и работодателем, а партийным государством. Перон воспроизвёл эту конструкцию. Его закон о профессиональных ассоциациях создавал единственный, признанный государством профсоюз на каждую отрасль, а предпринимателей и средний класс загонял в конфедерации, контролируемые государством.
Разница заключалась лишь в том, что в Италии корпорации использовались для мобилизации и милитаризации экономики, а в Аргентине — они служили интересам профсоюзной бюрократии, получившей невиданную власть, влияние и деньги и ставшей одной из важнейших опор режима Перона. Но принцип устройства был тем же: никакой свободы союзов, никакого права на независимые переговоры и забастовки, только вертикаль власти, увенчанная личностью вождя, который сам выступал в роли «верховного арбитра».
Перон утверждал, что государство уничтожает противоречия между рабочими и предпринимателями и ведет общество к справедливости. Но, как мы знаем из советского опыта, государство всего лишь само превращается в главного капитализма и, пользуясь своими силовыми ресурсами устанавливает такой режим эксплуатации, какой и не снился частным собственникам.
Во-вторых, Перон воспринял фашистскую концепцию вождя как воплощения всего народа. Муссолини провозглашал: «Дуче всегда прав». Перонистская пропаганда культивировала тот же тезис: Перон — не политик, а настоящий пророк наших дней, его слова не подлежат критике, его воля есть высший закон для всех. Фашистское понимание демократии не как народного представительства, а как выражения «воли нации», которую выражает партия, перешло в Аргентину без изменений. Перон и Эвита вещали народу «истины» с балкона президентского дворца точно так же, как Муссолини, с балкона палаццо Венеция. Толпа, должна был внимать и поддерживать, прямая связь вождя с массами делала ненужными любые демократические институты. Разумеется, они превратились при Пероне в фикцию. Все дела в стране решал узкий круг партийных и профсоюзных боссов во главе с Пероном.
В-третьих, от фашизма перонизм унаследовал тоталитарное отношение к монополии идей. Общество должно быть лояльно государству и его лидеру. Иные мнения не допускаются. Отсюда политика подавления независимой прессы, уничтожение независимых профсоюзов, подавление иных партий, преследование нелояльных интеллектуалов и Католической церкви. Лишь только придя к власти Перон в 1946 году принудительно объединил все политические партии страны в единую «Единственную партию революции», основанную на идеологии перонизма. Всё это было копированием итальянского опыта, перенесённым на латиноамериканскую почву.
Левацкая суть перонизма
Однако было бы ошибкой считать перонизм «фашизмом для латиноамериканцев». Его идеология содержала мощнейший леворадикальный заряд, существенно отличавший её от европейских образцов «третьего пути». Европейский фашизм всегда резко выступал против либералов, он всегда защищал частную собственность и всегда боролся с левым движением. Перонизм поступил иначе: он сделал ставку на люмпенизированные народные массы, на радикальные профсоюзы и на левую риторику, разжигания классовой ненависти к «олигархам и богачам».
Перонистская экономическая программа была не просто ориентирована на государственное вмешательство в экономику — она была откровенно конфискационной. Деятельность IAPI (исп. Instituto Argentino de Promoción del Intercambio — Аргентинский институт содействия обмену, организация, получившая монополию на внешнюю торговлю), национализация промышленности, регулируемое государством ценообразование, принудительное перераспределение доходов — всё это абсолютно коммунистические практики в экономике, которые были воплощены в СССР. И в фашистской Италии, и в нацистской Германии сохранялся свободный рынок, а предприниматели имели изрядную долю автономии от государства.
Перон же не просто регулировал рынок — он объявил сам принцип рыночного обмена аморальным и подлежащим замене административным распределением. Риторика о «социальной справедливости» служила прикрытием для конфискаций: богатство, созданное поколениями умелых предпринимателей, объявлялось украденным, подлежало «возвращению народу», что оправдывало любую политику государства. Это обеспечивало популярность Перона. Ведь плебсу очень нравится, когда у богатых забирают их деньги и собственность. То что, конфискованное в итоге просто меняет собственника, а отнюдь не достается народу, уже слишком сложно для понимания толпы.
При этом перонизм никогда не был марксистской идеологией в строгом смысле этого слова. Перон не любил коммунистов, а коммунисты справедливо называли его фашистом. Но это была вражда двух ветвей одного и того же левого авторитаризма, расходящихся лишь в вопросе о том, кто должен находится у власти коммунисты или перонисты. И те, и другие исходили из одной концепции: частная собственность не священна, государство должно господствовать в экономике, рынок — это несправедливый механизм, а элиты должны быть заменены или перевоспитаны. Это роднит перонизм с левым популизмом, столь распространённым в латинской Америке: от мексиканского карденизма до боливарианского социализма Уго Чавеса. Все они предлагают народу один и тот же набор простых решений: конфискацию и национализацию собственности, натравливании «бедных» на «богатых», разрушении институтов государства и общества, с заменой их идеологизированными партийными структурами.
Почему «Третий путь» губителен?
Соединение фашистских внутренней политики с левацкой экономической программой даёт невероятный разрушительный эффект, усиливающий отрицательные стороны каждой из этих идеологий. Мы можем выделить несколько причин, по которым «Третий путь» обрекает избравшую его страну на катастрофу.
Первая причина — уничтожение системы баланса сил в обществе. Происходит подавление политической оппозиции, происходит уничтожение свободной экономики, гражданское общество попадает в путы государственного и партийного контроля и деградирует. Университеты, пресса, суды, Церковь, деловые ассоциации — все социальные институты, которые в здоровом обществе влияют на власть и ограничивают её произвол, либо подчиняются государству, либо уничтожаются. В результате страна оказывается во власти одной партии, одного вождя и одной идеологии, не имея ни механизмов обратной связи с обществом, ни средств исправления ошибок, постоянно допускаемых властью (ведь она отныне не склонна органически развивать страну, а постоянно ведет ее по пути идеологически обусловленных экспериментов).
Любая политическая система совершает ошибки, проблема всегда лишь в том, есть ли у неё встроенные механизмы их выявления и исправления. В демократической системе это регулярные выборы и свободная пресса, в монархической — аристократия, права и представительство сословий, и Церковь. У «Третьего пути» таких механизмов нет, потому что все альтернативные центры силы уничтожены и объявлены «врагами народа». Есть лишь непогрешимый вождь. Ошибка вождя становится роковой для всей нации.
Вторая причина — внутренняя экономическая противоречивость «Третьего пути». Фашистский корпоративизм требует дисциплины и подчинения производства государственным целям, но он всё же сохраняет частный интерес как двигатель развития экономики. Левая политика, отрицающая частную собственность, этот интерес уничтожает на корню, создавая экономику, в которой никто не заинтересован в производительном труде и инвестициях.
Предприниматель, знающий, что его в любой момент могут объявить «олигархом», «врагом народа» и отнять бизнес, не будет строить заводы или вкладывать капитал в их модернизацию. Напротив, он лишь усилит эксплуатацию, чтобы быстро получить прибыль и вывести капитал, пока не лишился его (кстати в этом заключается огромная проблема развития экономики и в современной РФ, косплеящей госкапитализм «Третьего пути»). Но точно так же и рабочий, знающий, что его зарплата зависит не от качества производимой продукции, а от политической лояльности к профсоюзу, к властям, не будет ни повышать квалификацию, ни увеличивать производительность труда. Мы все прекрасно знаем насколько неэффективна была советская государственная экономика и насколько государственные компании в РФ, менее эффективны, нежели частные.
Возникает тотальная демотивация, которую государству остается лишь скрывать пропагандистским шумом о «новой экономике» и «эре процветания». Экономика начинает работать на проедание накопленного. Если у страны есть стабильный поток ресурсов на экспорт, то именно он становится основным источником поступления средств. Если такого источника нет, то после того, как накопленные ранее ресурсы и кредиты закончатся — коллапс становится неизбежен.
Третья причина — моральное разложение общества. «Третий путь» культивирует самые худшие человеческие качества. Зависть к более успешным людям возводится в ранг добродетели под именем «социальной справедливости». Доносительство поощряется как политическая «бдительность». Иждивенчество становится нормой, потому что государство обещает заботиться обо всех, независимо от их вклада в общее дело. Свободный человек, привыкший рассчитывать на себя, свою семью и свою общину, превращается в бесправного просителя благ, стоящего у дверей кабинета чиновника. Это разрушает общество.
Четвёртая причина — внешнеполитическая изоляция. Дипломатия всегда опирается на союзы с идейно близкими державами и на участие в международных институтах, пусть и небезупречных, пусть и не всегда дружественных. «Третий путь» отвергает и Запад, и Восток, провозглашая собственное абсолютное моральное превосходство. Но проблема в том, что такая ставка может сработать только в условиях того, что «Третий путь» стал идеологией значительного числа государств, а это невозможно. Следовательно, у страны, стоящей на «Третьем пути» просто нет друзей, зато множество врагов.
Когда такой стране требуются кредиты, технологии, рынки сбыта и военная защита, она обнаруживает, что взять их просто негде. Аргентина, поссорившаяся с Западным капиталистическим миром и не нашедшая общего языка с коммунистическим блоком, в полной мере испытала эту проблему на себе.
Наконец, пятая, быть может, самая глубокая причина губительности «Третьего пути» заключается в его метафизической лжи. Консерватор убеждён, что истина существует объективно, а человеческая природа неизменна. «Третий путь» исходит из того, что можно создать «нового человека», перестроить общество с нуля, волевым усилием отменить законы экономики. Это называется волюнтаристское отрицание реальности. Страна, избравшая такой путь, неизбежно пройдёт через унижение тотального краха, потому что реальность нельзя обманывать бесконечно.
И чем дольше государство будет цепляться за утопию, тем тяжелей последующий кризис и тем страшнее расплата за эксперименты. Аргентина Хуана Перона — самый наглядный тому пример.
Но об этом мы поговорим в следующих частях нашего рассказа.
