Кто и как Родину любил. Очерк о делах давно минувших.

Как и большинство подобных материалов Б. Н. Григорьева, эта статья показывает читателю, прежде всего, восприятие событий ушедших эпох современниками. Мораль той басни такова: патриоты тоже бывают разные и не факт, что лет через 200 их сочтут достойными людьми.

Страсти по крестьянскому вопросу

Б. Н. Григорьев

Дискуссии об освобождении крестьян от крепостной зависимости велись в России задолго до свершения этого факта в 1861 году. Интересный материал к истории этого вопроса представляет очерк В. А. Кокорева «Воспоминания давнопрошедшего», опубликованный в журнале «Русский архив» том 58 за 1885 год.

Василий Александрович Кокорев (1817-1889) — один из богатейших русских капиталистов, коллекционер, меценат и почётный член Академии художеств, прошедшим путь от управляющего семейным солеваренным заводом до одной из ключевых фигур в экономике и культуре России.

В. А. Кокорев пишет, что благодаря одной оказанной услуге долго пользовался расположением московского генерал-губернатора графа Арсения Андреевича Закревского (1783-1865).

Дочь графа, Лидия Арсеньевна (1826-1884), состоявшая в браке с Дмитрием Карловичем Нессельроде (1816-1891), сыном бывшего канцлера К. В. Нессельроде, вела, мягко говоря, свободную от светских условностей жизнь и в 1859 году, без развода с мужем, стала женой князя Д. В. Друцкого-Соколинского. После скандального развода с мужем сын её остался в семье Нессельроде, и Закревский сильно страдал от невозможности общаться с внуком, которому к описываемому времени исполнилось два года. Отношения его со стариком К. В. Нессельроде обострились до такой степени, что никакие личные объяснения между ними стали невозможными, и губернатор открыто рассказывал всем о своём горе и о невозможности увидеть внука.

(Упомянутая госпожа оставила мужа и сына, уехала в Париж. Во втором браке (1859) — за коллежским асессором князем Дмитрием Владимировичем Друцким-Соколинским, брак был признан незаконным по определению Святейшего Синода — прим. Ред.)

Делу взялся помочь Кокорев. Ему удалось уговорить семейство Нессельроде отпустить внука в Москву, и в один прекрасный день к московскому дому Закревского подъехал дорожный дормез, в котором сидели няня-англичанка, двухлетний Анатолий Дмитриевич Нессельроде и многочисленная прислуга. Скоро внук уже сидел на коленях у Арсения Андреевича, а дед не мог нарадоваться привалившему ему счастью и удивлялся, каким образом всё это удалось устроить. Он спрашивал Кокорева, был ли тот прежде знаком с бывшим канцлером и ещё больше удивлялся, что Василий Александрович никогда не имел счастья быть с ним прежде знакомым. Кокорев действовал через человека, близкого к семье Нессельроде и сумел убедить её членов, что в их интересах и в будущих интересах внука поддерживать связь с Закревским.

Закревский сказал В. А. Кокореву, что он никогда не забудет его услуги.

Но скоро появились обстоятельства, коренным образом изменившие расположение губернатора к предпринимателю. Кокорев в глазах губернатора предстал возмутителем порядка, готовым на всё. Это своё мнение Закревский передал шефу жандармов графу А. Ф. Орлову, и за «благодетелем Кокоревым» была немедленно установлена слежка в виде постоянно следовавшего за ним квартального.

Причиной стало восторженное отношение Кокорева к идее освобождения крестьян от крепостной зависимости. Ещё в 1856 году он узнал о рескриптах Александра II Виленскому генерал-губернатору В. И. Назимову с предложением освободить крестьян. Это случилось после коронации Александра II. Кокорев заехал на Пречистенку в гости к А. П. Ермолову и застал у него следующую сцену: Владимир Иванович Назимов, тогда попечитель Московского учебного округа, стоял на коленях перед Алексеем Петровичем, целуя ему руку и получая благословение на губернаторство в Виленской губернии.

Минут через нять Назимов уехал, а Ермолов предложил гостю стул и долго молчал. Потом встал и сказал Кокореву:

— Молитесь вместе со мной.

Они вместе сделали несколько земных поклонов, и после каждого поклона Василий Александрович помогал подняться рыдающему хозяину на ноги. Они сели и снова долго молчали, которое было прервано словами Ермолова:

— Зарделась заря освобождения крестьян.

И Алексей Петрович рассказал, что назначая Назимова губернатором в Вильно, обещал ему освободить крестьян. Назимов, будучи крестником Ермолова, приехал к нему за благословением на предстоящий подвиг, начало которому император решил положить в Литве.

(Отношение Ермолова к освобождению крестьян было, судя по доступным документам, далеко не таким однозначным. Кратко его можно было бы сформулировать так: в принципе надо, но пока рано — прим. Ред.)

Литовские рескрипты вышли 20 ноября 1857 года, но разговоры об освобождении крестьян Закревский имел с Кокоревым месяца за два до этого события, т. е. было ясно, что Арсений Андреевич не знал, зачем Назимов был десятью месяцами раньше у Ермолова. Во время этих разговоров Закревский высказал прямо и откровенно свою неприязнь к планам императора. Сначала он даже не хотел верить, что Александр Павлович решился на такое дело после бесславного Парижского мира, на какое не мог решиться даже Александр I после достославного взятия Парижа.

— Всё это пустые басни, нелепые разговоры, смущающие народ и пригодные только для возмутителей, — говорил он.

Кокорев молчал, потому что выкладывать, что было на уме, не решался, и он попросил Ермолова рассказать губернатору о том, что император сообщил Назимову. Через несколько дней он снова заглянул к Закревскому и, первое, что он услышал от него, были слова о недобрых намерениях в Петербурге, зёрна которых брошены, к стыду России, в Литву. Тут Кокорев не смолчал и сказал, что если бы зёрна были брошены в другие губернии, то они едва ли бы дали всходы. Теперь остаётся только ждать результатов и вместо противодействия намерениям Александра Николаевича предложил Закревскому составить свой проект освобождения крестьян.

И тут Арсения Андреевича буквально прорвало.

— Что я слышу? — вскрикнул он. — Вы не только себя заявили на стороне петербургских глупостей, но даже хотите, чтобы и я был орудием разрушения того порядка, на котором всё держится. Я в вас ошибся. С какой стати вы суётесь, не будучи дворянином, не в своё дело?

Василий Александрович ответил, что слух об освобождении крестьян наполняет его сердце радостным трепетом и что половину его 15 тысяч служащих в разных губерниях составляют крепостные крестьяне. Поэтому он хорошо осведомлён о тягостном их положении.

— Замолчите! — крикнул Закревский, после чего Кокорев был вынужден удалиться, заявив, что не появится у губернатора, если не получит особое приглашение. «Я поклонился и вышел, — заключает сцену автор, — граф не подал мне руки».

18 ноября 1857 года в Москву приехал К. Д. Кавелин[1] и привёз известие о том, что царские рескрипты об улучшении быта помещичьих крестьян в Литве выйдут на днях, что и подтвердилось через пару дней. Все лица, помеченные Закревским как возмутители спокойствия, отметили это событие торжественным обедом, за которым было принято решение устроить торжественный обед в Московском купеческом клубе, поручив Ермолову написать текст записки для распространения между всем его участниками. Текст записки Алексей Петрович начал словами: «Зарделась заря освобождения крестьян», а закончил призывом распространять весть об этом по всем деревням и весям.

Закревский доложил о возмутителях шефу жандармов, особо отметив статьи, публикуемые Кокоревым в печати. После обеда в Московском купеческом клубе он вызвал к себе «на ковёр» Кокорева и в самых жёлчных выражениях наговорил таких страхов и ужасов, что Василий Александрович счёл за лучшее выслушать их без возражений. После 10-20 минут поток угроз и ругательств иссяк, и Кокорев попросил разрешения на полчаса удалиться в приёмную, собраться с мыслями и дать ответ. Закревскому понравилось это предложение:

— Пойдите подумайте и воротитесь поговорить со мной по душе — это будет самое лучшее.

Вероятно, губернатор надеялся, что Кокорев раскается и сознается в своих «заблуждениях». Василий Александрович появился в кабинете губернатора через час, и последующий между ними разговор был последним для Кокорева. После этого разговора губернатора он уже больше никогда не видел. Он сказал, что крестьянский вопрос, возникнув в обществе, уже больше не исчезнет. Помыслы губернатора направлены на сохранение спокойствия и тишины и совпадают с помыслами защитников крестьян, только отличаются приёмами. Губернатор хочет отодвинуть решение вопроса на неопределённое время, в то время как сторонники освобождения крестьян желают добиться результата уже сейчас. Государь не отступит от своих реформ, а противоборствующим сторонам придётся подготовиться к борьбе — каждая за свои цели и со своими приёмами.

Закревский выслушал всё это молча и указал рукой на дверь.

После этого он написал Орлову, что Кокорев готов на всё.

(20 ноября 1857 года на имя виленского генерал-губернатора В. Назимова был получен рескрипт, положивший начало крестьянской реформе в России. В тексте рескрипта императора Александра II виленскому генерал-губернатору от 20 ноября 1857 года слово «освобождение крестьян» было заменено выражением «устройство и улучшение быта помещичьих крестьян». Однако в представлении министра внутренних дел говорилось о желании дворянства трёх Литовских губерний освободить своих крестьян из крепостной зависимости. Государь в своём рескрипте заявил, что одобряет эти «благие намерения» и повелевает учредить в каждой из трёх губерний по одному комитету, состоящему из местных дворян, для составления проектов по уничтожению крепостной зависимости — пим. Ред.)

Кокорев сравнивает реформы Александра II с реформами Петра I. Если Пётр приказал русской женщине слезть с полатей и превратиться в барыню, чтобы танцевать и вращаться в обществе, то его правнук вежливо приглашает эту барыню пожаловать на кухню, чтобы заняться там стряпнёй, заглядывать в курятники и на скотные дворы, чтобы руководить хозяйством. Вся беда реформы 1861 года, по мнению Василия Александровича, заключается в том, что уничтожению дарового крепостного труда сопутствовали бескредитное удушье и беспросыпное пьянство. Одновременно с отменой крепостного права были закрыты опекунские советы[2] и открыто бесчисленное число кабаков.

В этой связи, считает Кокорев, сельская отрасль сильно проиграла по сравнению с 1812 годом, хозяйство большинства помещиков обрушилось, и всё это случилось потому, что реформа проводилась без участия таких помещиков, каким был А. А. Закревский. «Основанием нового законодательства», — утверждает Кокорев, — «послужили разные книжки без участия утробного ума». «Утробный ум» — выражение графа Закревского. Про одного он говорил, что у него ум книжный, вбитый как попало; про другого же говорил, что у него ум утробный, «образовавшийся в то время, когда он был ещё в утробе матери», и прибавлял: «Утробный ум берёт из книжек только то, что ему нужно и для дела полезно».

Закревский был готов пойти на уничтожение многих прав помещиков по владению крестьянами, но при условии, чтобы помещики продолжали руководить бытом крестьян. Кстати, крестьяне Арсения Андреевича вполне благоденствовали и жили лучше казённых. В имениях графа были школы и больницы, просторные избы у крестьян и скотные дворы со всякого рода живностью, крестьяне выглядели здоровыми и были неплохо одеты. За плохо вспаханную или удобренную землю полагалось строгие взыскания, пьянство не допускалось и преследовалось. Кабаков, как у других помещиков, у него и в помине не было. Зато на варку пива граф давал крестьянам хмель, часто заходил в крестьянские дома и дарил детям пряники. Всё это своими собственными глазами видел Кокорев.

Свою статью Василий Александрович заключает словами надежды на лучшее будущее России.

[1] Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885), один из ярых сторонников западничества.

[2] Опекунские советы — государственные учреждения, возникшие при Екатерине II, призванные осуществлять благотворительную деятельность в отношении детей-сирот, больных и пр.