Помните ли вы, уважаемые читатели, 90-е? Страну заполонили иностранные прощелыги — по одному и организованными группами. Они учили наших лопоухих сограждан с сердцами, требовавшими перемен (тут не могу просто не вспомнить бессмертное выражение нашего министра Лаврова), маркетингу и менеджменту, объясняли, что такое тимбилдинг и психология успеха. И все это не безвозмездно, разумеется. Мне запомнился «китайский учитель семейной школы льва», который даже на ТВ выступал. Увидев его умопомрачительную стойку с откляченной задницей (риск перелома позвоночника и нарушение течения ци по китайским же канонам), я сразу понял его уровень — профанация, рассчитанная на лохов, проще говоря. Самое интересное в российской истории — это та периодичность, с которой лохами становятся на некоторое время не простые граждане, а обличенные властью. Что-то в этом есть мистическое. Особый путь, не иначе.

Иностранец на службе в России[1]

                                                              Б. Григорьев

В последний день 1701 года смоленский воевода боярин Пётр Самойлович Салтыков с жильцом Аврамом Радищевым написал Петру I письмо о прибытии 8 декабря в Смоленск 16 французских офицеров, завербованных и отправленных из Варшавы князем Григорием Долгоруковым[2] «в Великого Государя службу». Среди офицеров значился некий генерал-инженер Бертран[3].

Это были одни из первых иностранных офицеров, появившихся в России в период подготовки войны со Швецией, и встречали и снаряжали их как почётных гостей. Долгоруков снабдил прибывших каретой и фурманскими лошадьми, а Салтыков отпустил им из артиллерийской казны «82 рубли с полтиной для того, что говорили они ему, боярину и воеводе, что им до Москвы в дороге удовольствоваться съестным харчем нечем», потому что полученные в Варшаве ефимки[4] «они в дороге исхарчили».

Сиречь пропили — прим. Ред.

В Москве французы явились в Посольский приказ, где их опросили и попросили предъявить документы об их служебном положении. У Бертрана служебных документов не оказалось, он заявил, что «у генералов пасов (т.е. паспортов, Б.Г.) не бывает». Сведения, которые он сообщил о себе, по словам Арнольди, «страдали излишней скудостью»: родился в Дофинэ, служил в разных чинах и генералом в Королевской французской армии, участвовал в сражениях против англичан и голландцев во Фландрии и других местах, потом по неизвестной причине перешёл на службу к польскому королю и «служил у пехоты генералом» 1 год и 4 месяца, «и ныне призван к Великому Государю на службу».

«Чем руководствовался князь Долгоруков, нанимая на русскую службу неизвестного человека, сказать трудно», — замечает Константин Николаевич. В заключённом с ним договоре Бертран указал себе какой-то невообразимый титул «крайняго художества инженерскаго и архитейсконики воинской президента» и просил жалованье по 130 ефимков в месяц и подарок (!).  

Как бы то ни было, Бертран занял достаточно высокое положение, позволявшее ему вращаться в сферах, близких к Великому преобразователю. И в военно-инженерном деле он кое-что смыслил, и таким образом являлся полезным человеком. Об этом свидетельствуют его письма к Ф. А. Головину (1650-1706) [5] и самому Петру. В 1702 году он через Фёдора Алексеевича подаёт Петру записку об организации инженерного дела в России и выражает готовность возводить морские сооружения — порты, причалы, стенки и пр. — только по указу царя и никого другого.

Демонстрируя свои способности не только как морской инженер, но и в качестве специалиста по осаде крепостей, он требует, чтобы пехотные и кавалерийские генералы «сходились с генералом-инженером во время единые осады осведомиться от него, егда будет время коннице работать фасины (т.е. фашины, Б.Г.), а пехоте туры и рыть землю», для чего в его распоряжение необходимо было предоставить пехотные батальоны, призванные охранять участников земляных работ.

В отношении артиллерии он идёт ещё дальше и требует предоставить её под его собственное командование — как во Франции. Это «как во Франции» повторяется в записке несколько раз, что, вероятно, он считал решающим и безапелляционным аргументом. В заключение записки он просит себе «подарок» — чин лейтенанта-генерала. Арнольди пишет, что судьба записки Бертрана неизвестна, но чин лейтенанта-генерала он не получил. Впрочем, он ещё долгое время вращался в близком к Петру кругу и удостаивался его поручений и внимания, о чём написал в одном письме к царю: «Никоторый из иностранцев так фамильярно не приближался, как я, к Вашему Величеству».

Двум французам в России стало тесно: некий подполковник де-Гверен[6] что-то не поделил с Бертраном и написал Головину письмо, в котором разделывает своего соотечественника под орех. Де-Гверен обвиняет Бертрана в клевете на него и на других французов, рассказывает, что Бертран произвольно присвоил себе звание генерала французской армии, в то время как снискивал себе на пропитание черчением и рисованием. Бертран, по его сведениям, обманул царя, утверждая, что состоял на службе у польского короля. Это и объясняет у него отсутствие каких-либо документов на этот счёт.

Донос, кстати, никаких последствий не имел ни для доносчика, ни для Бертрана — то ли не посчитали его важным, то ли сама фигура де-Гверена не вызывала доверия. Впрочем, одно последствие было: после доноса Бертрану повысили жалованье до 150 ефимков.

К лету 1702 года, когда появились слухи о возможном нападении шведского флота на Архангельск, Пётр отправился в этот город, прихватив с собой и Бертрана. Однажды француз был вызван в палатку к царю и встретил там генерала И. И. Чамберса[7] и неизвестного моряка в вице-адмиральском звании. Пётр вскоре уехал по своим делам, а Бертран вступил в короткий дружеский разговор с вице-адмиралом (фамилию его Арнольд не называет), в ходе которого «друг другу старую имеющую меж собой недружбу простили», после чего моряк откланялся и отбыл на свой корабль[8].