Утром следующего дня Гарри как обычно сидел у себя в кресле, положив ноги на стол. Если бы сейчас к нему в кабинет зашел Гувер, он вряд ли бы вытянулся в струну. Скорее всего мистер Ридж лениво потянулся бы и медленно сполз с кресла, как будто делая этим одолжение высокому гостю.

В кармане у Гарри лежали шестьдесят долларов, полученные с прошлого дела, а в сейфе хранилась сэкономленная на той неделе двадцатка. Традиционные субботние десять долларов он уже отдал бывшей жене, а с дочерью в ту же субботу они потратили едва ли пятерку. 

Иначе говоря, в ближайшие пару недель он мог не беспокоиться о своем положении — и определенно имел право задирать ноги.

Гарри взялся читать газету, но не в поисках клиентуры, а так — для удовольствия, что мог позволить себе нечасто. Свежие новости его разочаровали: они были до невозможного скучными. Из пропавшей собаки вице-мэра, подвыпившего на гулянке сына прокурора и нулевой динамики фондового рынка журналисту надо было слепить что-то на передовицу. Не дойдя до третьей страницы, мистер Ридж задремал и невольно закрылся газетой как простыней.

Проснулся он из-за громкого хлопка, который знал не хуже звука своего телефона: так хлопает только его дверь в кабинет.

— Гарри, просыпайся! Как тебе перспектива заработать пару сотен?

Поспешность, с которой детектив проснулся и вскочил с кресла едва не привела к тому, что он перевернулся назад.

— Что надо делать? — почти что в полете спросил он.

— Ничего не надо, все уже сделано. Твои две сотни за портсигар. Точнее, за его половину: предпочитаешь левую или правую?

Гарри хотел сказать, что предпочитает не брать этих денег — но, разумеется, такой глупости сказать он не мог. Он забрал купюры и, убедившись, что они в безопасности, заметил:

— Вообще-то, наверное, не стоило их брать?

— У тебя опечатка в слове: не «наверное», а «неверное». Ты думал отказаться от пары сотен? — Энрико едва ли не возмутился.

— Нет, не думал.

— Ааа, это все твои игрища в благородную бедность? Ну ладно, даю твоей совести пару минут справиться с волнениями, а потом… Слушай, налей-ка что-нибудь! Надеюсь, ты купил что-нибудь поприличнее, чем та канадская полироль?

— Это был виски…

Помимо рассмотренных ранее работ Баркова по российской истории есть еще одна, которая ранее не упоминалась — и за которую одно время его страшно ругали, затем хвалили — а поначалу вовсе молчали.

В предисловии к изданию «Библиотека российская историческая… Часть первая: летопись Нестерова с продолжателями по Кенигсбергскому списку до 1206 года» (СПб.: Имп. АН, 1767) издатель делится планом развития исторической науки в России.

«Первый вопрос состоит в том, откуда взять материалы, <…> дабы вместо настоящей истории не написать сказок или романа. <…> Надлежит нам рассмотреть собственные наши сокровища, собирая все, что в домашних записках, книгах и грамотах скрыто, и приняв оное за основание, сделать из того первые начертания картины, которую после размалевать должно» (стр. 21).

Может показаться, что это довольно шаткий фундамент — взять и объединить все известное. Но не забываем, что это пишется в середине XVIII века: критики источника еще как таковой практически нет, до Леопольда фон Ранке еще больше полувека, до т. называемой «школы Анналов» — больше полутора веков.

«Потом уже приступим к чужестранцам, заимствуя у них все, что требуется к распространению, поверению и украшению нашей истории» (стр. 21). Я не буду подробно излагать этот план, он сам по себе достоин отдельного рассмотрения. Приведу цитату об интересующем нас моменте — летописи:

»… надлежит критическим образом рассмотреть летописи; сличить между собой великое число списков; исправить бесчисленные от переписчиков произошедшие погрешности…» — и так далее (стр. 23. Там на полстраницы список). 

Вот что пишет Август Людвиг Шлецер об этом издании в своем «Несторе» (русск. перевод: СПб., Типография Имп. академии, 1809, стр. 2)  

«Один раз (и именно в 1767 г.) имел я ту честь, что подал повод к изданию полного русского временника, хотя это издание и не было критическое, очищенное, объясненное; но зато первейшее, верное и в этом отношении искусно сделанное, со времени введения книгопечатания в России».

Хороший отзыв — было бы приятно такой получить. А вот отрицательный отзыв (прошу извинить за длинную цитату, но она тут уместна):

«Тауберт, не истинный ученый по профессш, обремененный несравненно важнейшими делами, вовсе не былъ такой человек, от которого можно было бы ожидать успешного издания средневековой летописи. Печатание, корректуру и все дело он передал не ученому (однако знающему по-латыни) академическому канцеляристу Баркову. Несчастный выбор, потому что этот человек, сверх недостатка учености, имел еще и ту слабость, что часто бывал нетрезв. И — что еще более увеличило зло — Тауберт позволил, или лучше сказать, приказал этому издателю 

1) изменять старую орфографию или подновлять ее; 

2) пропускать целые отрывки не историческаго содержания, как-то: религиозные рассуждения со многими цитатами из библии (который могли быть полезны при собирании вариантов); 

3) непонятные места изменять по догадкам и делать их понятными; старые, обветшалые слова заменять новыми по соображению ; 

Вы можете подумать, дорогие друзья, что я занимаюсь кликбейтом — но у меня есть доказательства, что так оно и было. И не одно — сами посмотрите.

Вот вам глас народа — статистика поисковых запросов:

Вот документальные подтверждения в формате .mp3 (странно, что нет пока версии, где читал бы автор):

И, разумеется, подтверждение от святая святых нашей эпохи — искусственного интеллекта:

Нашему классику было бы в высшей степени неудобно одобрять переделку Барковым «Евгения Онегина», поскольку первая глава романа в стихах была опубликована в 1825 году, а Барков скончался в 1768 году.

Но что было причиной такой ассоциации? Все очень просто (ИИ продолжает радовать нас своими откровениями): 

«Жил примерно в то же время, что и Пушкин (хотя и значительно раньше)»… На этом предложении я немедленно вспомнил фразу из фильма: «Точно такой же миной, только побольше и другой».

Что до схожести судеб — это надо было догадаться.  Удивительная схожесть, нечего сказать… Я, кстати, тоже так умею: 

• «Удивительная схожесть судеб была у Венедикта Ерофеева и Льва Пушкина — смерть около пятидесяти и феноменальная память»
• «Чувство редкого единства вызывают биографии Петрония Арбитра и Аркадия Аверченко: они оба создали свой „Сатирикон“».
• «Не может быть простым совпадением, что Ларошфуко и Эдуард Лимонов скончались 17 марта — с разницей в 340 лет».

Шутки шутками, но даже просто быстрый взгляд позволяет датировать неподцензурную переделку «Онегина» никак не раньше начала XX века. Смотрим внимательно: в числе прочего только в первой главе используются слова и выражения, которых элементарно не было во времена Баркова:

Говоря с сыном Петра Вяземского, Пушкин заметил: «Нет сомнения, что первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет полное собрание стихотворений Баркова». Его догадка блестящим образом подтвердилась, когда в 1992 году было опубликовано академическое издание «Девичья игрушка, или Сочинения господина Баркова» (о самом издании я много говорил в ролике, не буду повторяться).

Интересно другое: как там с неполными собраниями Баркова? Были ли до этого какие-то издания? Может быть, цензура не очень сильно зверствовала?

В 1972 году в первом томе сборника «Поэты XVIII века» из серии «Библиотека поэта» было опубликовано несколько его вещей. Вот перечень оных:

Мы видим там переводы античных авторов, оды, посвященные Петру III и Орлову… А первым стоит… Минуточку!

«Ода кулашному бойцу» входит в корпус «Девичьей игрушки». Как она при советской власти оказалась опубликованной? А вот как:

Комментируя эту публикацию, Андрей Зорин пишет: «Г. П. Макогоненко и И. З. Серман вынуждены были остановиться на абсолютно не характерной для барковианы оде „Кулашному бойцу“. Ее с огромными купюрами и многочисленными многоточиями все-таки можно было напечатать. Выбери составители буквально любое другое произведение, им бы пришлось многоточиями и ограничиться» («Девичья игрушка…», М.: Ладомир, 1992. С. 13).

Зарубежные издания позволяли себе больше: так в 1969 году вышло лондонское издание «Луки…» с указанием автором Баркова (Лондон: «Флегон-пресс», 1969) — но это было в определенной степени идеологической диверсией. Взгляните сами.

Хорошо подобрали, нечего сказать. В редколлегию матерной поэмы поместили самых железобетонных советских официальных писателей. Не хватает, пожалуй, только Анатолия Сурова — но да ладно.

А вот в 1872 году в типографии В. С. Эттингера в самом деле вышло собрание сочинений и переводов Баркова. Обратите внимание, каким шрифтом напечатана фамилия.

2 февраля 1776 года на восьмой странице «Санкт-Петербургских ведомостей» появляется объявление, которое почти без изменений появится там же еще раз — 11 марта.

Читателю предлагается «Лудовика Голберга, сокращение Универсальной истории, сочиненное вопросами и ответами, а на Российской с Латынского переведенное Академии Наук Переводчиком Иваном Барковым. В 8 [-ю долю листа, ин-октаво] листа, 1776, вторым изданием. Цена 75 копеек» (цит. по: https://vedomosti1728.ru/). 

Зрители, которые видели большой ролик про Баркова, спросят: а куда девалась его «Краткая сокращенная российская история», которую он написал для дополнения «Генеральной истории» Гилмара Кураса? Почему ее не рекламируют?

Первая редакция

Придется идти издалека: сочинение Кураса было популярным, так что на русском его дважды переводили и пять раз издавали — сообщает нам Российская Национальная библиотека. Первый перевод, по которому печатаются первые два издания, осуществляет Сергей Саввич Волчков.

Первое издание печатается в 1747 году, второе — в 1749 году, хотя выходные данные одинаковые. То, что это разные издания, а не допечатка одного и того же, определяется довольно просто: на 4-й странице по-разному пишется имя Каина — в одном случае через обычное «и», во втором — через «и десятеричное».

Источник

Источник

Вторая редакция

Переводчик — Борис Афанасьевич Волков — скончался в 1762 г. — и в этом же году выходит первое издание его перевода. А вот третье издание этой версии выходит в 1793 году. Самое забавное, что на титульном листе 1793 года по-прежнему красуется дата «1762». То, что книга отпечатана на 30 лет позже смерти переводчика, исследователи установили благодаря водяным знакам на бумаге (они за 1788 г.).

Могла ли Академия наук выпускать книги с таким колоссальным разрывом и путаницей? А почему бы и нет. Например, 26 июня 1776 года все в тех же «Санкт-Петербургских ведомостях» появилось объявление о выходе второй части сочинения Пуфендорфа — через 14 лет после смерти переводчика (всё того же Б. А. Волкова). Издательские циклы XVIII века были полны сюрпризов.

Вот так выглядит титульный лист третьего издания: https://nlr.ru/nlr_visit/RA7948/kuras-sokrashchennaya-universalnaya-istoriya-1793-g 

Захотелось мне, пока писал очередной пост про Баркова, музыку послушать. Забил название, по привычке приготовился пропустить блок с ответом от ИИ, но тут… Что называется, искал медь — нашел золото.

Такое уже однажды было — и тоже в связи с нейросетями.

Я очень живо помню, почтенная публика, как в далеком уже 2024 году я умирал со смеху, когда читал нейробред. Альтернативно одаренный искусственный интеллект сообщал мне тогда, что Лжедмитрий Первый — это не Гришка Отрепьев, потому что «Чудова монастыря недостойный чернец Григорий из роду Отрепьевых» — это не первый Лжедмитрий, а второй.

Наконец, припертый к стенке неопровержимыми доказательствами, он не стал псевдо-дружелюбно отвечать мне «Конечно, вы совершенно правы. Это действительно все меняет…», а просто сообщил, что Лжедмитрий Первый — это Лжедмитрий Второй. С тем, вероятно, посылом, что зачем я, бездарность, его от работы отвлекаю.

Там были и другие дивные истории из серии «Как ты думаешь, о чем роман „Гиперболоид инженера Гарина“? Перескажи сюжет.»

Поскольку я обожаю этот роман, в пересказе не нуждался: это был сугубо полигон для испытаний. Я узнал тогда много нового — причем начиная с первой же строки ответа. Нейронка сообщила мне тогда, что роман написал Алексей Константинович Толстой (в скобках замечу — к моменту написания романа уже полвека лежавший в гробу).

Но вот 2026 год, все изменилось: нейросети поумнели, стали решать задачи Пола Эрдёша, и, самое главное, NVidia получила прирост в 1182 процента к капитализации. А потом я получаю вот это:

Я буду выглядеть страшным душнилой (тем более, что так оно и есть), но разберу всё: от первого предложения до последнего.

«Deserto sulla terra» — это ария из оперы «Ломбардцы в Иерусалиме»…

Нет, шайтан-арба! Это ария из «Трубадура». А «Ломбардцы в Иерусалиме» — это, несомненно, гениальная — но придуманная тобой опера Верди. У великого старика есть опера «Ломбардцы в первом крестовом походе», ты ее имела в виду?

Или ее французскую редакцию под названием «Иерусалим»? — так я доложу тебе, что в ней ломбардцев уже нет, там виконт Беарна и граф Тулузы главные герои.

(итал. Il Trovatore) Джузеппе Верди.

Как интересно ты перевел название «Ломбардцы в Иерусалиме». Такая краткость и такая точность… Видимо, в итальянском языке есть специальное слово для их обозначения.

Но на самом деле оно переводится как «Трубадур». Почему ты, машина, на русском одно название приводишь, а на итальянском — другое?

В большом ролике про Баркова буквально на секунду появился колоритный персонаж, который утихомиривал пьяного студента — прапорщик Галл, служивший, как говорится, в Академии для порядка.

О том, как все происходило в точности и какими методами пользовался его благородие, сообщений нет. Деталей мы, вероятно, не узнаем. Однако есть два текста, которые в общих чертах описывают все происходящее. Предлагаю познакомиться с нравами того периода сквозь призму двух малоизвестных (если не сказать совершенно неизвестных) людей.

Итак, сначала прочитаем сухой, почти стенографический отчет о проступке Баркова:

»… прапорщик Петр Галл подал в Канцелярию академический рапорт: вчерашнего дня, т. е. марта 31 числа <…> пришед к нему в квартиру студент Иван Братковский объявил, что студент же Иван Барков пиян и в студенческих покоях шумит, и по тому объявлению пришел оный прапорщик в студенческие покои и стал его, Баркова, с адъюнктом Модрахом унимать от того шума, который в то время за собою сказал «слово и дело», и был взят под караул». (Цит. по Н. Михайлова, Барков. — М.: Молодая гвардия, 2019. С. 57.)

То есть Барков сказал, что готов дать показания о планируемом государственном преступлении. Затем, протрезвев, сообщил, что был «безмерно пьян» — и ничего такого не знает. За это дело его били плетьми — и это он легко отделался.

Второй раз прапорщик Петр Николаевич Галл появляется в деле Семена Веденского, учителя русского языка. Цитата: «по распоряжению Ломоносова, с 11 декабря 1760 за двухнедельное „нехождение к должности“ Веденский содержался под стражей на академической „караульне“, находившейся в подчинении прапорщика П. Н. Галла. Будучи под караулом, В. продолжал вести разгульный образ жизни». Прапорщику в какой-то момент это надоело и он высек Веденского плетью. Это сочли на разборе дела неподобающим поведением и Галла от должности отрешили. Это все, что на данный момент известно о его биографии.

А вот теперь мы переходим ко второму «неизвестному» — его биографию можно восстановить чуть подробнее.

Все тот же Галл сделал на одном прошении приписку: «Московской белой глины в наличности имеется около пятидесяти пуд». (Ломоносов. Сборник статей и материалов, вып. 4, М.-Л.: Издательство Академии Наук, 1960. Стр. 86). Дело в том, что лаборатор химической лаборатории Франц Бетигер (иногда Битигер или Беттигер) 4 декабря 1753 г. запросил Канцелярию отпустить ему еще шесть пудов московской глины. Канцелярия, прежде чем это сделать, обратилась к заведовавшему в это время академическим складом прапорщику Галлу с тем, чтобы узнать: есть ли на складе глина и сколько. 

Бетигер, судя по всему — способный химик. Ломоносов пишет отзыв на него: «Прислан ко мне сего июня 1 числа аптекарской гезель Франц Битигер для освидетельствования способен ли явится в Химической лаборатории лаборатором, которой мною свидетельствован и по свидетельству явился способным быть».

Сведений о его рождении я не нашел (путем несложных умозаключений можно предположить, что родился он где-то в Германии — а значит искать это надо не в наших архивах). Однако известно, что Битигер начал службу в 1735 г. в Московской главной аптеке — то есть, судя по всему, ему никак не меньше лет 20. Очень условно ставим датой рождения 1715 год.

Далее следует конфликт — и не с кем-нибудь, а с Ломоносовым. Что произошло там на самом деле, мы не знаем. Вернее сказать, знаем только версию одной из сторон. 10 мая 1756 г. Ломоносов докладывает правителю канцелярии Шумахеру… 

Будем откровенны: Михаил Васильевич сам был крутого нрава человек, за что получал не только «вещественные знаки невещественных отношений» в виде выговоров, но и сидел под арестом. Кто там был на самом деле виноват — скорее всего уже не узнать. Но тем не менее он пишет Шумахеру (прошу извинить за длинную цитату — но тут прекрасно всё):

«Для множества почти дневно и ночно часто приходящих на его квартиру гостей разных званий и наций беспокойство так умножилось, что уже и ворота середи дня пьяные гости его ломают, а ночью часто стоят по́лы для приезжающих к нему колясок и одноколок. Сверх сего от служанок его чинятся фамилии моей напрасные и наглые обиды, так что недавно девка его бесчестными словами дочерь мою с крыльца сослала, и как жена моя вышла и спросила, зачем оная девка так поступает, то она, поворотясь задом и опершись о перила, давала грубые ответы. 

И как уже неоднократно прежде было, что оный Бетигер за обиды, моим домашним учиненные, людей своих не наказывал, а суда на них просить смешно и стыдно, для того велел я ту девчонку посечь лозами, чтобы впредь фамилия моя от его служанок была спокойна. Помянутый Бетигер, вместо того чтобы мне поблагодарить за научение, забыв стыд и за мое к нему снисходительство благодарность, дерзнул утруждать на меня жалобою его сиятельство г. президента, будучи сам виноват передо мною». 

Последствия таковы: 30 июля 1756 г. Бетигер был уволен от академической службы «по его желанию». В книге Н. М. Раскина  «В. И. Клементьев — ученик и лаборант М. В. Ломоносова» (М.; Л., 1952) встречается утверждение, что Ломоносов «постараться освободиться от старого, не отвечающего новым требованиям лаборанта Ф. Беттигера и заменить его Климентьевым». Очень странно это слышать: за два месяца до жалобы Ломоносов пишет о Бетигере, что он «отправляет свою должность верно и прилежно и сверх химических операций ведет метеорологический журнал третий год». 

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Утром следующего дня они оба явились на службу, одетые как полотеры. Их встретил обеспокоенный директор:

— Наверное, зря я представил вас всем, кто… вас теперь знают в лицо.

— Это неважно, — не дал ему договорить Гарри. — Для посетителей мы теперь невидимы.

— Что ж, это удобно… Вы это ловко придумали. 

— У вас ведь наверняка есть какой-нибудь гардероб или комната для персонала, чтобы отдельные шкафчики были?

— Да, конечно, — закивал директор. — Я как раз хотел вам предложить…

— Отлично, выдайте нам общий шкафчик.

— Зачем же общий? Выдам вам два. Что вы будете ютиться? — у нас не так много человек, свободные шкафы есть.

— Что ж, выдайте два, если вам не жалко.

Мистер Тэрнуэй проводил их и вручил два ключа, которые, казалось, были неотличимы друг от друга.

— Если твой план сработает, Гарри, мы получим всего-то 120 баксов. Хотелось бы побольше, — насупился Альти.

— Если он не сработает, мы получим по 120 лет тюрьмы. Рико, ты, кажется, был прав, здесь происходит серьезная история. 

Часть первая

Часть вторая

Спустя еще минуту явился директор. Он поспешно проследовал к кафедре, которую обыкновенно занимали лекторы-краеведы, усыплявшие благодарную аудиторию рассказами о том, какой малоизвестный литератор родился в каком доме, какого это было числа, какая стояла погода, кого в ближайшей лавке в тот день на сколько обсчитали, и прочими вопросами мирового значения.

Теперь директор, только в тиши кабинета говоривший каким-то подвизгивающим тенорком, явил мощь своего голоса. У него был звонкий металлический тембр, может быть, не очень приятный на слух, но точно слышимый во всех концах зала, будь тот даже втрое больше нынешнего.

— Дамы и господа, позвольте вам представить: мистер Гарри Мэтисон Ридж.

Гарри встал и слегка кивнул головой.

— И мистер Энрико Альти.

Итальянец вскочил с кресла и театрально поклонился.

— Вы все знаете, что в музее совершено два ограбления…

— Кражи, мистер Тернауэй, — поправил машинально его Гарри.

— Да, благодарю вас, мистер Ридж, кражи. Мы не знаем точно, когда это произошло и кто виновен. Но мистер Ридж и мистер Альти — профессионалы своего дела.

Альти широко улыбнулся. Гарри едва заметно ухмыльнулся, глядя на компаньона, который только что растрепал подозреваемому всё, что знал.

— И я нанял мистера Риджа и мистера Альти, чтобы в нашем музее более не случилось ничего подобного. Более того, буду крайне признателен всем, кто сможет сотрудничать с нашей новой охраной в вопросах поиска и возвращения того, что уже было украдено. Оказывайте им всемерное содействие.

— Итак, — начал Гарри, — шесть дней назад случилась первая кража. Золотые часы. Когда обнаружилась пропажа?

— Вечером, во время обхода, — сообщил директор.

Начало фельетона здесь

— А вот с этого момента поподробнее…

Дверь снова открылась. На пороге стоял секретарь Уильямс с аппетитного вида подносом: на нем двумя вертикальными скалами возвышались бутылка очень порядочного виски и сифон с водой. Три небольших холмика, стоявшие рядом, оказались стаканами.

— Да что тут говорить подробнее? — директор вновь был сама безмятежность. — Должно быть, какой-нибудь хулиган решил пошутить. 

— Весьма неуместная шутка, — поддакнул Альти, тоже показывая, что беспокоиться не о чем.

— … и я бы, говоря откровенно, даже и не посмотрел бы на нее… Но у нас недавно случилась… ваше здоровье, господа! Случилась пара неприятностей. Да… Мистер Уильямс, попросите всех собраться в зале. И пусть Роджер запрет дверь, у нас технический перерыв.

— Хорошо, сэр, — кивнул Уильямс и снова скрылся за дверьми. 

— Тут никому нельзя верить, никому, — вновь заговорил мистер Тэрнуэй. — Первая анонимка пришла неделю назад. Я и в самом деле не обратил на нее внимания…

— Что там было? — перебил его Гарри. 

— Там некий доброжелатель… если он, конечно, доброжелатель… так вот: он сообщал, что завтра или послезавтра будет попытка украсть один экспонат. Золотые часы — не очень дорогие, но все же настоящее золото, — торопливо продолжил директор. — Дорого их не продать, но если это какой-нибудь мелкий… 

— У вас сохранилось письмо? — теперь уже директора перебил Альти.

— Какое там? Я тогда несерьезно отнесся ко всему этому и бросил его в камин. Здесь у нас помещение старинное, действующий камин есть. 

— И что произошло дальше? 

— А то и произошло, что через день эти самые часы взяли и исчезли со стенда.

— Он запирался? 

Вот что грипп животворящий делает: не успел я, дорогие друзья, прочитать к запланированному посту в среду очередную книгу, чтобы сделать на нее обзор, поэтому возвращаюсь сегодня проштрафившимся — с двойным обзором на книги.

Это разные книги разных авторов. Более того — их создатели работали по разные стороны Атлантики (что для американца оказалось роковым). Но они созданы в одно время и в одном стиле — это винтажные детективные рассказы о Дагоберте Тростлере (Гроллер) и профессоре Ван Дузене (Фатрелл).

Классик русской литературы говорил, что все у него как-то полосами: «то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней». Все идет по спирали или, точнее сказать, по циклу «бум — крах»: спрос на мягкие уютные детективы сменяется требованиями крутого полицейского романа, на смену ему опять идут мягкие… Все это хорошо известно: «идет ветер к югу и возвращается на север, и нет ничего нового под солнцем».

В какой-то момент эти рассказы признавались простенькими, даже примитивными, затем к ним обратились как к чему-то ностальгичному, потом они снова стали проигрывать. И вот совсем недавно они изданы (Фатрелл, Гроллер) в серии «Старая добрая…». Очень правильное и точное название: и те, и другие относятся к периоду до начала Первой мировой войны.

Что в них такого притягательного? Сюжет? 

Говоря откровенно, зачастую он не блещет. Любой детектив Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс и уж тем более Джона Диксона Карра даст им сто очков форы.

Честная игра с читателем? 

И снова нет. Зачастую ход действий сыщика описывается ближе к концу: дело было довольно простым, я обратился к своему знакомому журналисту, эксперту, кому угодно еще… Примерно так, на второй странице от конца, может раскрываться основная интрига. Не просто так в одной из рецензий прозвучало обычно смертельно опасное для детектива Deus ex machina. В другой — не менее сакраментальное «практически это претворить в жизненной ситуации на мой взгляд, невозможно».

(В оправдание авторам можно сказать, что они писали в эпоху, когда до появления «10 заповедей автора детектива» Нокса оставалось не менее 15 лет)

Хорошо прописанные, психологически выверенные и глубокие образы персонажей? И снова мимо.

Профессор Огастус Ван Дузен описывается как универсальный гений в тщедушном теле, с сильным пенсне, с высоким голосом и привычкой только что не математизировать все, что попадается под руку.

Дагоберт Тростлер — красавец, любимец женщин, верный друг и порядочный человек. На этом все. Ах да: он курит сигары определенной марки и любит кофе. Необыкновенно глубокий психологизм.

И все-таки в этих детективах что-то привлекает — какая-то чистота и незамутненность. Они не дают каждую секунду экшена, а скорее работают как кот Баюн: очаровывают и заставляют потерять бдительность.

Если у Карра трудно оторваться от чтения, пока не узнаешь, каким образом было совершено преступление — тот самый механицизм загадки, — а Кристи погружает в атмосферу сельского коттеджа и чая с молоком, то Фатрелл и Гроллер берут другим.

Под конец любого их рассказа думаешь: «Как это мило, пожалуй, начну следующий». И не замечаешь, как прочитаешь очередные 30 страниц и думаешь: «Как это мило — не начать ли… Ой, а почему на часах уже второй час ночи».