2 февраля 1776 года на восьмой странице «Санкт-Петербургских ведомостей» появляется объявление, которое почти без изменений появится там же еще раз — 11 марта.

Читателю предлагается «Лудовика Голберга, сокращение Универсальной истории, сочиненное вопросами и ответами, а на Российской с Латынского переведенное Академии Наук Переводчиком Иваном Барковым. В 8 [-ю долю листа, ин-октаво] листа, 1776, вторым изданием. Цена 75 копеек» (цит. по: https://vedomosti1728.ru/). 

Зрители, которые видели большой ролик про Баркова, спросят: а куда девалась его «Краткая сокращенная российская история», которую он написал для дополнения «Генеральной истории» Гилмара Кураса? Почему ее не рекламируют?

Первая редакция

Придется идти издалека: сочинение Кураса было популярным, так что на русском его дважды переводили и пять раз издавали — сообщает нам Российская Национальная библиотека. Первый перевод, по которому печатаются первые два издания, осуществляет Сергей Саввич Волчков.

Первое издание печатается в 1747 году, второе — в 1749 году, хотя выходные данные одинаковые. То, что это разные издания, а не допечатка одного и того же, определяется довольно просто: на 4-й странице по-разному пишется имя Каина — в одном случае через обычное «и», во втором — через «и десятеричное».

Источник

Захотелось мне, пока писал очередной пост про Баркова, музыку послушать. Забил название, по привычке приготовился пропустить блок с ответом от ИИ, но тут… Что называется, искал медь — нашел золото.

Такое уже однажды было — и тоже в связи с нейросетями.

Я очень живо помню, почтенная публика, как в далеком уже 2024 году я умирал со смеху, когда читал нейробред. Альтернативно одаренный искусственный интеллект сообщал мне тогда, что Лжедмитрий Первый — это не Гришка Отрепьев, потому что «Чудова монастыря недостойный чернец Григорий из роду Отрепьевых» — это не первый Лжедмитрий, а второй.

Наконец, припертый к стенке неопровержимыми доказательствами, он не стал псевдо-дружелюбно отвечать мне «Конечно, вы совершенно правы. Это действительно все меняет…», а просто сообщил, что Лжедмитрий Первый — это Лжедмитрий Второй. С тем, вероятно, посылом, что зачем я, бездарность, его от работы отвлекаю.

Там были и другие дивные истории из серии «Как ты думаешь, о чем роман „Гиперболоид инженера Гарина“? Перескажи сюжет.»

Поскольку я обожаю этот роман, в пересказе не нуждался: это был сугубо полигон для испытаний. Я узнал тогда много нового — причем начиная с первой же строки ответа. Нейронка сообщила мне тогда, что роман написал Алексей Константинович Толстой (в скобках замечу — к моменту написания романа уже полвека лежавший в гробу).

Но вот 2026 год, все изменилось: нейросети поумнели, стали решать задачи Пола Эрдёша, и, самое главное, NVidia получила прирост в 1182 процента к капитализации. А потом я получаю вот это:

Тема Баркова никак не хочет отпускать — тем более, что впереди еще как минимум два видеоролика в продолжение первому. А сегодня — небольшие заметки на полях, которые периодически попадаются в процессе поиска материалов по теме.

В этот раз меня занесло в именной указатель газеты «Санкт-Петербургские ведомости». И обнаружил я там аж три упоминания Баркова (не однофамильца, а именно Ивана Семеновича).

В первом случае это запись за номером 2373 в перечне «Имѣющимся въ учрежденномъ при бывшей Санктпетербургской Губернской Канцеляріи для рѣшенія старыхъ дѣлъ департаментѣ суднымъ дѣламъ въ бою и въ безчестій» за 1760 год. Сцепился он с комиссаром Академической книжной лавки Степаном Васильевичем Збороминским. То ли нахамил, то ли в драке участвовал (скорее всего — и то, и другое).

Каких-то далеко идущих выводов делать не выходит: биография Зборомирского неизвестна (максимум, что мне удалось выяснить — родился в 1722 и умер в 1782 году. Был женат, в браке есть дети. Привлекался еще раз по судному делу в бою и в бесчестии). Дело Баркова со Зборомирским, насколько понимаю, не опубликовано — да и сохранилось ли? В биографии Баркова упоминания об инциденте со Збороминским не нашел.

Судя по всему, вскоре после этого он получил изрядный втык — и как-то поутих. По крайней мере, в 1762 г. он пишет торжественную оду на восшествие на престол Петра III Федоровича — и за это получает назначение академическим переводчиком «с жалованием по двести рублей в год». С тем непременным и ставшим традиционным для Баркова условием, что «обещался в поступках себя исправить» (Михайлова, Н. Барков, стр. 65).

А вот два других случая упоминания Баркова представляют особый интерес. Впрочем, с этим эпизодом они не связаны, лучше выделить в отдельный пост.

В большом ролике про Баркова буквально на секунду появился колоритный персонаж, который утихомиривал пьяного студента — прапорщик Галл, служивший, как говорится, в Академии для порядка.

О том, как все происходило в точности и какими методами пользовался его благородие, сообщений нет. Деталей мы, вероятно, не узнаем. Однако есть два текста, которые в общих чертах описывают все происходящее. Предлагаю познакомиться с нравами того периода сквозь призму двух малоизвестных (если не сказать совершенно неизвестных) людей.

Итак, сначала прочитаем сухой, почти стенографический отчет о проступке Баркова:

»… прапорщик Петр Галл подал в Канцелярию академический рапорт: вчерашнего дня, т. е. марта 31 числа <…> пришед к нему в квартиру студент Иван Братковский объявил, что студент же Иван Барков пиян и в студенческих покоях шумит, и по тому объявлению пришел оный прапорщик в студенческие покои и стал его, Баркова, с адъюнктом Модрахом унимать от того шума, который в то время за собою сказал «слово и дело», и был взят под караул». (Цит. по Н. Михайлова, Барков. — М.: Молодая гвардия, 2019. С. 57.)

То есть Барков сказал, что готов дать показания о планируемом государственном преступлении. Затем, протрезвев, сообщил, что был «безмерно пьян» — и ничего такого не знает. За это дело его били плетьми — и это он легко отделался.

Второй раз прапорщик Петр Николаевич Галл появляется в деле Семена Веденского, учителя русского языка. Цитата: «по распоряжению Ломоносова, с 11 декабря 1760 за двухнедельное „нехождение к должности“ Веденский содержался под стражей на академической „караульне“, находившейся в подчинении прапорщика П. Н. Галла. Будучи под караулом, В. продолжал вести разгульный образ жизни». Прапорщику в какой-то момент это надоело и он высек Веденского плетью. Это сочли на разборе дела неподобающим поведением и Галла от должности отрешили. Это все, что на данный момент известно о его биографии.

А вот теперь мы переходим ко второму «неизвестному» — его биографию можно восстановить чуть подробнее.

Все тот же Галл сделал на одном прошении приписку: «Московской белой глины в наличности имеется около пятидесяти пуд». (Ломоносов. Сборник статей и материалов, вып. 4, М.-Л.: Издательство Академии Наук, 1960. Стр. 86). Дело в том, что лаборатор химической лаборатории Франц Бетигер (иногда Битигер или Беттигер) 4 декабря 1753 г. запросил Канцелярию отпустить ему еще шесть пудов московской глины. Канцелярия, прежде чем это сделать, обратилась к заведовавшему в это время академическим складом прапорщику Галлу с тем, чтобы узнать: есть ли на складе глина и сколько. 

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Утром следующего дня они оба явились на службу, одетые как полотеры. Их встретил обеспокоенный директор:

— Наверное, зря я представил вас всем, кто… вас теперь знают в лицо.

— Это неважно, — не дал ему договорить Гарри. — Для посетителей мы теперь невидимы.

— Что ж, это удобно… Вы это ловко придумали. 

— У вас ведь наверняка есть какой-нибудь гардероб или комната для персонала, чтобы отдельные шкафчики были?

Повторяемость эксперимента — дело чрезвычайно важное. Именно поэтому, если развивать тему окладов работников эстрады (в прошлом посте), нельзя останавливаться на каких-то одних воспоминаниях. Надо брать все новые и новые, сверять…

Поскольку я человек «душный» (о, времена! о, нравы! — я еще помню, как это качество называлось «стремлением к точности»), то, естественно, полез в другие воспоминания. И вот что обнаружил.

Легенда раннего советского театра и даже кино — Николай Монахов — начинал как артист эстрады. Затем объединился в дуэт с Петром Жуковым. Они имели успех, даже записывались на пластинки.

Позже Николай Федорович перешел в оперетту — и участвовал в постановках не с кем-нибудь, а с Вавичем, Тамарой и Шуваловой.

На всякий случай: посмотрите на эти страдающие от гнета капитализма, угнетенные мещанским бытом и пошлой эстрадой лица (фото).

А начиналось все так (цит. по Н. Ф. Монахов, Повесть о жизни. — М.-Л.: Искусство, 1961. 2-е изд.). Это печаталось, повторюсь, не в перестроечные времена: впервые это вышло в печать в 1936 году.

«Не скажу, чтобы родители приняли меня восторженно: ничего, кроме лишнего голодного рта, я собой не представлял <…> Я купил несколько тетрадок с прописями и в течение нескольких месяцев самостоятельно, настойчивым трудом, выработал действительно каллиграфический почерк <…> Директор позвал меня, осмотрел мою смущенную персону… и принял меня на оклад в 25 рублей в месяц <…> Дома просто ликовали. Я — действительно „большой“ работник» (стр. 26-27).

Прошло немного времени — и его взяли на «службу на открытой сцене Зоологического сада в качестве „певца русских песенок“ с жалованием в 75 рублей» (стр. 33).

Как-то раз я упоминал книгу Алексея Бибика «К широкой дороге»: там высшая ставка токаря была 1 рубль 40 копеек за смену. Теперь читаю книгу Ивана Радунского «Записки старого клоуна» — и поневоле задумываюсь, что антисоветские вещи чаще печатались не за рубежом под присмотром ЦРУ, а в открытой советской печати. На всякий случай: Радунского издали не в лихие 90-е, и не в перестроечную эпоху, а в 1954 году.

Теперь буквально несколько цитат:

1. «Да, в старой царской России клоуны были презираемы. Правящие классы потому так и не любили клоунов, что понимали их близость народу» (стр. 14)

2. «Музей был открыт с 11 часов утра до 11 часов вечера, вход стоил 20 копеек, а по воскресеньям — 30 копеек» (стр. 16)

3. «Однажды в день моего рождения мать подарила мне целый рубль» (стр. 19)

4. «… вошел хозяин сада, выразил свое одобрение и предложил мне выступать на сцене сада по воскресным и праздничным дням с оплатой по три рубля за выступление» (стр. 24)

5. «По окончании моего выступления я пошел собирать деньги и набрал около 8 рублей. Это было целое состояние» (стр. 28)

6. «За время с 25 декабря 1889 года по 6 января 1890 года, то есть за 13 дней, мне было предложено 75 рублей» (стр. 28)

Часть первая

Часть вторая

Спустя еще минуту явился директор. Он поспешно проследовал к кафедре, которую обыкновенно занимали лекторы-краеведы, усыплявшие благодарную аудиторию рассказами о том, какой малоизвестный литератор родился в каком доме, какого это было числа, какая стояла погода, кого в ближайшей лавке в тот день на сколько обсчитали, и прочими вопросами мирового значения.

Теперь директор, только в тиши кабинета говоривший каким-то подвизгивающим тенорком, явил мощь своего голоса. У него был звонкий металлический тембр, может быть, не очень приятный на слух, но точно слышимый во всех концах зала, будь тот даже втрое больше нынешнего.

— Дамы и господа, позвольте вам представить: мистер Гарри Мэтисон Ридж.

Гарри встал и слегка кивнул головой.

— И мистер Энрико Альти.

Итальянец вскочил с кресла и театрально поклонился.

Какой была бы книга о гурманстве, которую написал аристократ эпохи Просвещения? Скорее всего, она была бы полна философских рассуждений от равного к равному, блестящих афоризмов, нотки жизнерадостного юмора и даже содержала бы немного религиозного цинизма, как это было принято в ту эпоху.

Но вот чего бы там точно не было, так это адресов лавок и указаний, в какое время какие продукты покупать. Для этого у Гурмана есть повара и прислуга.

Всё это мы встретили бы в книге другого автора, который пишет уже для зарождающейся буржуазии. То есть тех, кто стремится если не своими манерами, то своим богатством походить на аристократию.

«Хорошая кухня им, конечно, в этом не поможет», — заключил бы автор-дворянин. Но, по крайней мере, она сгладит те шероховатости, из-за которых было бы зазорным приходить на роскошный ужин.

И вот — кулинарная, а следовательно и книжная война. Александр Гримо де Ла Реньер и Жан Ансельм Брийя-Саварен. «Альманах гурмана» против «Физиологии вкуса».

Всё сказанное ранее было правдой — но только наоборот. Гримо де Ла Реньер, этот аристократ из аристократов, последний дворянин гурманства уходящей эпохи — он рассказывал, в какой лавке что хорошо, какие ингредиенты в какой месяц можно приобретать на рынках, и которые из них достойны вашего внимания, а которые можно считать низким вкусом. Доходило до смешной детализации:«черно-белый кот Леблана, колбасника с улицы Арфы, болел, но недавно совершенно поправился». У него вы встретите скуповатые, хотя, безусловно, кулинарно точные моменты о том, какую рыбу предпочесть, кто хорошо готовит печенье из парижских кондитеров, а кого лучше избегать.

Вера Мильчина, автор русского перевода «Альманаха гурмана» отмечает, что он законодатель-диктатор или (раз он воспитан XVIII веком) лучше сказать «абсолютный монарх» гурманства. Только так и никак иначе — это вам говорю ex cathedra я, непогрешимый Гримо де Ла Реньер.

Буржуазный (хотя он на два года старше Гримо) Брийя-Саварен писал о философии, приправляя остроумными замечаниями. Представляясь Профессором, он даже главы книги называет «размышлениями» — об истощении сил, о худобе, о рестораторах. И уж совсем в духе Просвещения — об отдыхе, о сновидениях и даже о смерти. Он этакий кабинетный ученый, иногда немного занудливый — но остроумный (не его ли герой перекочевал к Одоевскому в «Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук о кухонном искусстве»?)

Сама статья

Биография Антонио Мамбелли

Запись в его дневнике

Начало фельетона здесь

— А вот с этого момента поподробнее…

Дверь снова открылась. На пороге стоял секретарь Уильямс с аппетитного вида подносом: на нем двумя вертикальными скалами возвышались бутылка очень порядочного виски и сифон с водой. Три небольших холмика, стоявшие рядом, оказались стаканами.

— Да что тут говорить подробнее? — директор вновь был сама безмятежность. — Должно быть, какой-нибудь хулиган решил пошутить. 

— Весьма неуместная шутка, — поддакнул Альти, тоже показывая, что беспокоиться не о чем.

— … и я бы, говоря откровенно, даже и не посмотрел бы на нее… Но у нас недавно случилась… ваше здоровье, господа! Случилась пара неприятностей. Да… Мистер Уильямс, попросите всех собраться в зале. И пусть Роджер запрет дверь, у нас технический перерыв.

— Хорошо, сэр, — кивнул Уильямс и снова скрылся за дверьми. 

— Тут никому нельзя верить, никому, — вновь заговорил мистер Тэрнуэй. — Первая анонимка пришла неделю назад. Я и в самом деле не обратил на нее внимания…

Вот что грипп животворящий делает: не успел я, дорогие друзья, прочитать к запланированному посту в среду очередную книгу, чтобы сделать на нее обзор, поэтому возвращаюсь сегодня проштрафившимся — с двойным обзором на книги.

Это разные книги разных авторов. Более того — их создатели работали по разные стороны Атлантики (что для американца оказалось роковым). Но они созданы в одно время и в одном стиле — это винтажные детективные рассказы о Дагоберте Тростлере (Гроллер) и профессоре Ван Дузене (Фатрелл).

Классик русской литературы говорил, что все у него как-то полосами: «то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней». Все идет по спирали или, точнее сказать, по циклу «бум — крах»: спрос на мягкие уютные детективы сменяется требованиями крутого полицейского романа, на смену ему опять идут мягкие… Все это хорошо известно: «идет ветер к югу и возвращается на север, и нет ничего нового под солнцем».

В какой-то момент эти рассказы признавались простенькими, даже примитивными, затем к ним обратились как к чему-то ностальгичному, потом они снова стали проигрывать. И вот совсем недавно они изданы (Фатрелл, Гроллер) в серии «Старая добрая…». Очень правильное и точное название: и те, и другие относятся к периоду до начала Первой мировой войны.

Что в них такого притягательного? Сюжет? 

Говоря откровенно, зачастую он не блещет. Любой детектив Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс и уж тем более Джона Диксона Карра даст им сто очков форы.

Честная игра с читателем? 

И снова нет. Зачастую ход действий сыщика описывается ближе к концу: дело было довольно простым, я обратился к своему знакомому журналисту, эксперту, кому угодно еще… Примерно так, на второй странице от конца, может раскрываться основная интрига. Не просто так в одной из рецензий прозвучало обычно смертельно опасное для детектива Deus ex machina. В другой — не менее сакраментальное «практически это претворить в жизненной ситуации на мой взгляд, невозможно».

Первая часть

Исследование Гонсало Лейтона о ранней звукозаписи в Уругвае

Полная версия фонографического валика

Полная версия пластинки

Поначалу это задумывалось как коротенький фельетон, не длиннее обычного — но придется разбить его на две, а, может, и на три части

— Я понимаю, мистер Ридж, что это не совсем ваш профиль…

Гарри тревожно заерзал на стуле, как будто верное дело начало давать течь. Еще минуту назад все было так хорошо — и тут нате: не совсем ваш профиль. Он хотел возразить, но сидящий напротив человек не останавливался.

— … но нам бы хотелось иметь дело не просто с охранником, а с настоящим детективом.

Вот это уже другое дело, значит ложная тревога. Значит все идет куда надо — к гонорару.

— С человеком, который может и защитить нашу коллекцию, и найдет преступника. А то наша полиция, знаете ли… Я ничего плохого не хочу сказать, но она всегда действует по правилам. А вы, частный сыщик, можете позволить себе несколько больше.

Вот теперь Гарри начал светиться от счастья как передние фары «Паккарда»: его, а не кого-нибудь другого, выбрал мистер Тэрнуэй, директор музея Мак-Уолтерса — большого собрания картин и ювелирных украшений XVII–XIX веков.

Ему не просто пообещали 60 долларов в неделю. Это должно было стать интересным делом: в кои-то веки не слежка за неверными мужьями и не поиски пропавшей собаки. К тому же тут музей с именем, так что Гарри не без оснований подозревал, что получит пусть небольшой, но отсвет славы. Сияющее как Солнце имя музея даст света и ему — кто не излучает своего, но становится видимым, подобно Луне, в отблеске чужого.

О роли личности в истории спорят, заканчивают спорить, снова начинают — и делают так уже не первое столетие. Если бы носик Клеопатры был короче, история пошла совсем иначе, — утверждал Паскаль. Если бы у Наполеона при Ватерлоо был бы Бертье и не было бы Груши, кто знает, как бы оно все повернулось (несколько небесспорных примеров есть тут).

О причинах и следствиях договорились до того, что Скриб в шутку приписал Генри Сент-Джону фразу «я стал министром потому, что умел хорошо танцевать сарабанду, и перестал им быть потому, что схватил насморк». И вообще, есть «великие следствия малых причин».

Есть обратное мнение: ничего случайного нет и быть не может, все подчинено генеральному закону философии истории, как у инженера Гарина — центру, во главе которого он сам. «У них выходило, что исторические события ни на волос не изменились бы от замены одних лиц другими, более или менее способными» — писал Плеханов.

Вот этот господин — самое яркое тому опровержение:

Да, Талейран выиграл Венский конгресс дипломатически — но что бы он там делал без искусства своего повара Антонина Карема (1784-1833), признаваемого величайшим кулинаром в истории?

Явный признак того, что человек фанатик своего дела — это сведение любых разговоров на свою любимую тему. Не потому, что он ничего кроме нее не знает (это не та история, которая про экзаменационный билет и блох) — а потому что воспринимает мир сквозь эту призму и никак иначе смотреть не может.

Поясняю на примере: Антонин (вообще-то он Антуан, но любил, когда его называли на русский манер) был знаком с Наполеоном Бонапартом. То есть лично встречался с человеком, о котором, мягко говоря, есть что рассказать.

Сегодня совсем короткая заметка, впрочем, познавательная и основанная на собственном опыте. Не могу сказать, что я когда-нибудь воспринимал всерьез физиогномику. Она, скорее, была поводом для загадок. Вот нашел я какую-нибудь запись какого-нибудь ранее неизвестного мне певца — перед прослушиванием смотрю фотографию. И начинаю гадать: какой у него голос, какой тембр, какая манера исполнения…

Вернее сказать, я делал так раньше. Вот уже 15 лет этим не занимаюсь после эпизода, который очень мне запомнился.

Как-то будучи в Москве, я зашел в книжный магазин на Новом Арбате. Если вы там были раньше, то помните: основной книжный располагается на втором этаже, а на первом был отдел букинистики, антиквариата, музыки и DVD (подумать только, как устаревают технологии! — впервые лет за 10 пишу это название).

В музыкальном отделе мне попались два диска с записями одного господина. Проведите эксперимент, попробуйте сказать, какой у него голос и манера исполнения.

Этот портрет смотрел на меня с обложки — и два часа в электричке я пытался разгадать, какой голос услышу дома, когда включу диск. У меня была небольшая форма — я знал, что это тенор (так было написано на задней стороне — и там не соврали).

Готовы с ответом? Тогда продолжаем.

Я пришел к выводу, что он — типичный душка-тенор, «Сахар Мёдович» и то, что раньше называлось «ветродуй» — то есть лирический тенор, который «любит только себя и свою верхнюю ноту». Он должен бесконечно тянуть верха — за что пользуется бешеной популярностью у публики и ненавидим всеми дирижерами. Голос чистый, тонкий, красивый — с изумительным тембром и громадным диапазоном.